Бывают люди, которым тесно в рамках одной страны, одной профессии, одной жизни. Гарольд ванде Перре — именно такой человек. Фламандский художник, мастер витража, автор книг о Рубенсе и Ван Эйке. У него было звание «культурного посла Фландрии в Петербурге». Но для тех, кто знал его лично, он был прежде всего удивительным собеседником, неутомимым энтузиастом, человеком, который умел зажечь любовью к искусству любого.
Журналист Виктор Малков был хорошо знаком с Гарольдом ван де Перре и его семьёй. В своих воспоминаниях он рисует портрет человека, которого сам называет Дон Кихотом Фламандским — за верность мечте, готовность служить красоте и умение объединять людей проповедью гармонии мира.
Как фламандец покорил Академию художеств
Простите за отрывочность воспоминаний. Когда хочется сразу обо всём сказать, герои мои высвечиваются из темноты почти одновременно. Но первым, конечно, должен быть представлен фламандский художник, мастер витража и акварели, а вообще человек эпохи Ренессанса,профессор Гарольд ван де Перре. Он же почётный доктор Академии художеств, почётный профессор педагогического университета, давний друг Эрмитажа, Русского музея, Петропавловской крепости, музея Достоевского, Пушкинского дома и прочая, и прочая. Я его назвал Дон-Кихот Фламандский. Думаю, по заслугам. Судите сами.
Гарольд появился в Ленинграде ещё в конце 1980-х гг. Со вполне скромной и утилитарной целью. Он собирал материал для книги о любимом живописце Питере Пауле Рубенсе. И проводил дни в Эрмитаже, рассматривая два десятка полотен мастера в зале № 247. Но делать дело для себя этому человеку было явно недостаточно. Своими знаниями он жаждал поделиться. И тогда...
Вот как поведал мне историю знакомства с Гарольдом Олег Аркадьевич Еремеев, в 1990-е годы ректор института живописи (и т.д.):
— Однажды в кабинет зашла секретарша и сказала, что ко мне просится на приём какой-то иностранец. Незнакомцы меня тогда держали настороже. Время было неустойчивое. К нам являлись разные «деловые люди». Предлагали то купить, то продать, взять в аренду, разместить рекламу, устроить совместное предприятие, мало ли что ещё. Ладно, думаю, если что погоню в шею. — Зови, — говорю. Зашли два человека. Мужчина лет за 50, широкое лицо, длинные волосы, живой, с открытой улыбкой. Это и был Гарольд. И женщина галльского типа, худая, симпатичная. Назвалась Лариса, его переводчица с французского. Посетитель, он же профессор живописи Высшей школы искусств Святого Луки из города Гента, предлагал прочитать лекции для профессорско-преподавательского состава о классическом искусстве Фландрии. Я подумал, согласился и не пожалел.
В это время раздался телефонный звонок. Олег Аркадьевич ответил: — Приходите, ждём.
Оставайтесь, — сказал он мне, — сейчас здесь будет интересная лекция о Рубенсе.
Лекция-фейерверк
Два слова о том, почему на «капитанском мостике» Академии (давайте так по праву называть этот почтенный вуз) в 1990 году оказался профессор Еремеев. В стране гудела перестройка, как грибы плодились кооперативы. Демократия даже в высшее образование принесла выборность вместо назначения руководства. После сложения полномочий ректора академиком Петром Фоминым собрался «ареопаг». Первое слово имели участники великой войны — деканы, руководители мастерских профессора Андрей Мыльников, тот же Фомин, Владимир Ветрогонский, Евсей Моисеенко, другие. Они посовещались и сказали такому же, как они сами, фронтовику Еремееву, бывшему на тот момент проректором: «Олег, тебе стать ректором, больше некому. Лучше никто не справится». По крепкому характеру, умению ладить с разными людьми (а народ творческий и обидчивый, и амбициозный), по природному здравому смыслу и готовности брать ответственность на себя, ни на кого не перекладывая. Важно и то, что для представительства в инстанциях наград и званий у потенциального главы творческого вуза тоже хватало: академик, народный художник, заслуженный деятель искусств и т.д. Словом, Олег Аркадьевич занял кабинет ректора. И это был оптимальный выбор в тот сложный период.
Он старался с плеча не рубить. И даже по примеру других вузов институт обратно в статус Академии не возводить. — Почему, Олег Аркадьевич? — спросил я ректора. — Ведь даже педагогический институт стал университетом. — А нам это не надо, — улыбнулся мудрый консерватор. Напомню истину вечную: «По плодам их узнаете их, и собирают ли с терновника виноград». Нам важнее наполнение института, а не название. Всему своё время.
Тем временем в ректорский кабинет пришли слушатели, вошёл Гарольд, принёс проекционную аппаратуру, слайды с фрагментами картин и провёл, как я понял, мастер-класс. Потому что лекция была каким-то фейерверком из сравнений и параллелей на широком поле мирового искусства. По Гарольду, Рубенс может быть сравним разными гранями творчества и с Тинторетто, и с Эль Греко, с Тицианом и Ватто, даже с фильмами Феллини. А «по гамбургскому счёту» Рубенс — предтеча современного искусства. Так автор и назвал свою книгу. Он разбирал рисунок, палитру, композицию, экспрессию и я, ничего не понимая в искусствознании, уже был готов голосовать за Рубенса, как за единственного кандидата на выборах. Так это было здорово, убедительно, эмоционально. Лариса едва успевала переводить.
Потом я убедился, что Гарольд обладает редким качеством: если что задумывает, обязательно осуществляет. Пусть хоть сто лет пройдёт — сделает, не сомневайтесь. Сначала вышла его книга о Рубенсе, которого он трактует как лирика, определяет его творчество как «музыку в цвете». На очереди был труд о Яне ван Эйке, по Гарольду — фламандском примитивисте, даже интимисте, сосредоточенном на камерном изображении повседневной жизни. Это тем более ценно, что в России работ великого фламандца не осталось. Они (в том числе известное специалистам «Благовещение») были проданы за рубеж в 1930-е годы «для денег на индустриализацию». Наконец, у Гарольда была в работе книга о третьем его любимце — Питере Брейгеле Старшем (Мужицком), который считается вершиной нидерландского Ренессанса.
Культурный посол по зову сердца
О, если бы этот посланец Восточной Фландрии только читал лекции... У него же были наполеоновские планы: знакомить своих земляков с достижениями нашего художественного образования, привозить в Петербург выставки работ фламандских коллег, устраивать экскурсии в наш город, где Гарольд выступал уже как опытный и талантливый гид. Помню, этот вдохновенный мийнхеер (господин) ван де Перре стоял перед группой туристов с родины у Петропавловской крепости и говорил: — Посмотрите, как по знаку дирижёрской палочки шпиля вступает оркестр дворцов, набережных, могучей Невы, гранитных берегов, проспектов и парков.
На нашем городе этот культуртрегер не остановился. Организовывал почти ежегодно туры в Псков и Новгород. Потому что испытывал восторг перед старинным церковным зодчеством и иконами, фресками кисти Андрея Рублева и Феофана Грека. Он произносил «Рублев» с ударением на первом слоге, но понимал иконопись XIV века ничуть не меньше, чем живопись великих соотечественников. Потому что одарён профессиональным чувством красоты, не замутнённым ни идеологией, ни властью. Надо ли объяснять, что в Русском музее он тоже стал своим человеком.
Объединять, дружить, раскрывать душу Фландрии через искусство петербуржцам и Петербург представлять фламандцам — вот куда привела ван де Перре его челночная дипломатия. Он и его милая деятельная помощница, жена Марикен, писали сотни писем своим властям, бизнесменам, парламентариям и правительству Фландрии с просьбами о поддержке. И находили отклик. В 1996 году Гарольду даже присвоили статус культурного посла Фландрии в Петербурге. Это значило, что его проекты получат финансирование, а то этому волонтеру приходилось за личный, а не казённый счёт осуществлять различные акции.
Дружба с «коммунистом-акварелистом»
Например, он внимательно ознакомился с процессом преподавания в нашей Академии. Оценил его качество как эталонное. И предложил работы старшекурсников представить у себя в Бельгии. Потому что Гарольду очень импонировало, что русская школа живописи начинает обучение со штудий, освоения азбуки искусства. Прежде чем самовыражаться, переходить к абстрактному или какому другому нефигуративному искусству, надо пройти классы, как это делается у певцов, балетных танцоров, музыкантов. Знать ремесло. Без академических уроков ничего хорошего не выйдет. Он жаловался на студентов своего вуза в Генте, которые сразу хотят себя показать, толком ещё мало что умея. Зависит ещё от количества занятий. В Генте дают 1 урок в неделю на полтора часа по анатомическому рисунку. У нас 4 урока по 4 часа. Есть разница? На этой почве Гарольд подружился с деканом факультета графики Владимиром Александровичем Ветрогонским. Они стали друзьями. Гарольд, усвоивший два слова по-русски, шутя называл коллегу «коммунист-акварелист». А Ветрогонский, чтобы европеец проникся русским духом и понял, где жизнь здоровее, увозил его к себе на дачу, парил до красна в своей баньке и угощал потом под стопку-другую соленьями, маринадами, на которые была большая мастерица жена, добрейшая Людмила Ивановна.
Из-за Гарольда и мы с Владимиром Александровичем дружески сошлись. Я спросил однажды: — Фамилия у вас какая-то необычная, на театральный псевдоним похожа. Он и поведал, что отец, вологодский крестьянин, имел рядовую русскую фамилию Климов, но унесённый из родного хутора ветрами революции, взял себе звучное вымышленное имя, которое стало родовой фамилией. Так же примерно как появился Гайдар вместо Голикова или Киров вместо Кострикова. Теперь вслед за отцом и трое его сыновей Ветрогонские. Хотя профессиональным художником стал лишь один Андрей.
Не мне разбирать творчество Владимира Александровича. Но об одной литографии должен сказать, потому что на неё сам он мне указал. Это работа «У стрелки», 1957 г., когда художник был молод и по-хорошему дерзок. — «Тогда был мой первый большой успех».
Действительно. Золотая медаль на Международном фестивале молодёжи и студентов в Москве — это признание. Даже такой мэтр как итальянец Ренато Гуттузо отметил необычность трактовки образа: «Впервые встречаю произведение, автор которого поставил огонь к ногам Мадонны». А там молодая женщина вынесла из будки стрелочника яркий фонарь и, видимо, ждёт проходящего поезда, чтобы подать сигнал. Даже я, признаюсь, залюбовался этим, как писал Павел Коган о железной дороге «тревожным ожиданьем чуда и скорой гибели светил».
Дом, построенный с любовью
Далее была еще целая жизнь, множество поездок во все концы мира, неустанная работа. Сейчас только скажу вот о чем. Мы вместе с Ветрогонским прожили однажды в Бельгии у Гарольда в доме больше недели. Как ни рано я просыпался, Владимир Александрович, которому было за 70, уже сидел у окна с альбомом и делал наброски. Стоял январь, но это же Бельгия, плюс 7-10, на дворе рос какой-то широколиственный клён или что-то похожее. Художник рисовал его, медленную речку Дендер, тёмно-зелёную траву на отлогом берегу. На мой молчаливый вопрос о характере трудоголика как-то сказал: «Дело было под Кенигсбергом, во время штурма в начале апреля 1945 года. Пока ждал команды сидел в окопе и под свист пуль и грохот разрывов быстро рисовал, хотел запечатлеть войну, товарищей на войне. В этот момент страха не было. Потом в мирное время зарисовки пригодились. Ничего нельзя упускать».
Знаете, как о друге и коллеге отозвался О.А. Еремеев: «Он умудрялся делать зарисовки из окна мчащегося поезда». И ещё: «Ветрогонский человек искренний. По его искусству в будущем люди смогут судить, как мы жили, что чувствовали». Пообщавшись с Владимиром Александровичем, я тоже понял: он друг надёжный и верный. Видимо, так повелось с фронтовых времён.
Помните стихотворение Маяковского «Товарищу Нетте, пароходу и человеку»? «Здравствуй, Нетте, как я рад, что ты живой дымной жизнью труб, канатов и крюков...» Я бы теперь тоже мог сказать нечто похожее, когда Владимира Александровича не стало. Потому что с некоторых пор ходит по нашей акватории сухогруз «Художник Ветрогонский», дань памяти большого мастера и большого друга «Северо-Западного пароходства». Впрочем, я перескочил через время.
А пока Гарольд ван де Перре затеял проект, в который и сам верил, и всех убедил: привезти выставку рисунков лучших учеников Ветрогонского во Фландрию. Сам отобрал акварели Славы Коробейникова, Виктора Жаданова и Елены Сурковой. Очень разных и очень талантливых ребят. Увы, сегодня этим «ребятам» под 60. Я сейчас проверил: они все состоялись, и уже сами мастера. И учат. Детей, как Лена, молодёжь, как Виктор. Надеюсь, с учётом наследия своего учителя. Он ведь не назидал, а терпеливо раскрывал то, что в них самих было заложено.
Короче, опускаю всю бездонную оргработу Гарольда по организации выставки в культурном центре университетского города Лёвен на средства частного банка АСЛК. Кстати, за время подготовки к вернисажу банк сменил владельца, но наш фламандский куратор договорился о том, что планы остаются в силе. И финансы на это дело сохранены. Представлял своих питомцев Ветрогонский. Мы с ним и Ларисой (посредником между нами и Бельгией) были гостями Гарольда в городке Дендермонде (то есть по-русски — устье реки Дендер). И тут нельзя не сказать о доме, который построил лично Гарольд ван де Перре. Оцените терпение и последовательное исполнение мечты этого человека.
В молодые годы, когда, выучившись витражному делу в Германии, Гарольд выигрывал конкурсы и выполнял для старинных соборов витражи на христианские сюжеты, он купил близ Дендермондеруины старинного монастыря XIV века. — Я трижды держал в руках каждый камень этого строения, — вспоминал художник долгую эпопею строительства своего гнезда. — Когда выбивал кирпич из прочной кладки, когда очищал от средневекового раствора и когда вновь укладывал в стену. Так работал 14 (!) лет.
Успех в Лёвене
Акварели студентов, развешанные на стенах культурного центра и на хорошем уровне выполненный каталог произвели впечатление. На вернисаж были приглашены представители муниципалитета, естественно, руководители банка-спонсора, журналисты газет и телевидения, художественная и научная общественность (напомню: Лёвен — университетский город). Гарольд, к нашей радости, получил порцию славы и пожелание выставочную деятельность продолжать. Так и было. Он открывал самые разные вернисажи во Фландрии и (обычно в Невской куртине Петропавловской крепости) представлял работы своих бельгийских коллег и друзей.
Детство, опалённое войной
Немного о жизни нашего радушного хозяина. Родился в 1937 г. 1 января в таком же старинном, как Дендермонде, фламандском городке Нинове. Семья была самая обычная, и оккупацию немцами Бельгии тоже переживали как все: трудно, довольно голодно, терпели. В 1945 году, когда страна опять стала свободной, те, кто работал у немцев (а больше было негде), вдруг стали ревностными патриотами. Не только из благородного негодования, но, видимо, и для того, чтобы отклонить от себя подозрение в коллаборационизме. Гарольд, которому уже было 8 лет, хорошо запомнил, как по улицам Нинова шла толпа погромщиков, которые, естественно, представлялись народными мстителями. Расправившись с несколькими «предателями», они остановились у дома ван де Перреи вытащили на «суд Линча» отца. — Повесить его на воротах, он фашистам помогал, — крикнул самый бойкий. Так бы и произошло, спасло заступничество соседа, который не убоялся выступить против самосуда, на примерах доказал, что старший ван де Перре ничего преступного не совершал, просто старался выжить и обеспечить семью.
Из родни Гарольд единственный пошёл в художники, окончил в Генте Высшую школу искусств Святого Луки, где потом лет 30 преподавал. Теперь в творчестве и в аудиториях школы искусств его заменил сын Герольф. Дочери — Гертруда и Матильда — заняты другими делами.
Неутомимый просветитель
Неутомимый акварелист и витражист провёл десятки выставок, причём иной раз необычных. Например, мы познакомили его с Давидом Квачадзе, чемпионом Европы по боксу 1977 г., заслуженным мастером спорта и талантливым фотохудожником. Дато со своими удивительными пейзажами, «нарисованными» фотоаппаратом типа Nicon, был с успехом представлен в культурном центре Дендермонде. И материалы из Музея истории Петербурга там побывали (графика, гравюра, акварель). А готовя выставку детского рисунка, Гарольд поставил перед спонсорами условие — оплатить приезд на экскурсию минимум 10 одарённых детей в период каникул.
Или неожиданная история с рисунками Достоевского.
Вы когда-нибудь видели книголюба, который семь (!) раз перечитал роман Достоевского «Братья Карамазовы»? Причём по-фламандски, а владеет ещё тремя — французским, немецким и итальянским. И даже все тонкости психологии героев понял. Я такого «антика» (так Лесков называл редких и колоритных чудаков) встретил впервые. Ничего удивительного, что Гарольд стал дорогим гостем в музее Достоевского на Кузнечном переулке. И свёл знакомство с литературоведом, ныне доктором наук, Константином Барштом, который как раз изучал рукописи Федора Михайловича вкупе с рисунками. Как писал Пушкин: «Следовать за мыслями великого человека есть наука самая занимательная». Баршт подготовил альбом из рукописей писателя, имеющих рисунки (к «Преступлению и наказанию», «Идиоту»). Писатель специально изучал физиогномику и, по его словам, «рисовал лицо идеи». Это ему помогало думать. Он не только иллюстрировал текст, изображал современников также. Брата Михаила. Или Тургенева. Однажды пришёл к нему Тургенев проститься перед отъездом за границу. Достоевский поинтересовался, почему он по большей части живёт в Европе. Иван Сергеевич ответил: из-за границы лучше видно, что делается в России. Достоевский, рисуя его, посоветовал: — В таком случае вы телескоп возьмите, будет видно ещё лучше.
Выставка рисунков Достоевского в Бельгии, конечно, состоялась. Ведь за это дело взялся наш друг Гарольд. Баршт был молод и весел. Любил шутить и разыгрывать. Сказал художнику как после обеда надо благодарить хозяев. И бедный Гарольд теперь у нас в гостях, вставая из-за стола, радостно говорил по-русски: — Было очень вкусно, но скудно. Ещё Константин научил, как следует себя представлять. И ван де Перре, рассказав по-французски, чем сейчас занят, заканчивал по-русски: — Я не бестолочь!
Путешествие по Фландрии
Рассказывать можно ещё много. Как Гарольд нас с Ветрогонским возил на машине, показывая достопримечательности главных городов Фландрии: Гента, Антверпена, Брюгге, Лёвена, Мехелена(помните выражение «малиновый звон» — это из-за звонких колоколов, производимых в Мехелене, по-французски — Малин). Соборы, украшенные витражами Гарольда, крепости, памятники — голова кругом.
Взять хоть дом-музей Рубенса в Антверпене. Причудливая смесь фламандского бюргерского жилища с итальянским палаццо: художник долго жил и учился в Италии и архитектуру с колоннами полюбил. Две детали особенно памятны. Автопортрет худощавого «идальго», так не похожего на его тучных героев. И маленькая кровать под пологом, практически шкаф или ящик. У них в XVII веке спали сидя, потому что считалось: спать лёжа вредно, будут приливы к голове. Темнота, а еще Magnifique (манифик — потрясающе, великолепно!)
А вот что вовек не забыть — грандиозный «Мистический агнец» великого Яна ван Эйка,создавшего на основе льняного масла, скипидара и пигментов масляные краски (если кто не знает). Ван Эйк первый применил эти нетускнеющие краски, изображая сцену поклонения Христу в образе Агнца, жертвующего свою кровь ради искупления грехов человечества. Шедевр христианского искусства является центральной частью алтаря в соборе Святого Бавона (город Гент, Восточная Фландрия). Алтарный образ был создан на средства богатого купца Йоса Вейдта(впоследствии мэра Гента). Сам Йос и его жена изображены на створках алтаря, стоящими на коленях перед фигурами Иоанна Крестителя и Иоанна Богослова. В этой невероятной композиции около 300 персонажей и 30 видов растений. У нас же с Гарольдом был отдельный повод поразиться. Когда я глянул на портреты донатора и жены с обратной стороны мистического действа, то так и ахнул: Вейдт был двойником Ветрогонского. Протёр глаза, позвал Гарольда. Он подтвердил абсолютное сходство (не в выражениях лица, в чертах). Мы попросили Владимира Александровича принять молитвенную позу Йоса Вейдта. Он поднял голову и сложил руки ладонями внутрь. О, какая жалость, что не было ещё тогда в 1995 году смартфонов и нечем было запечатлеть историческую сцену. Ну, поверьте на слово. Или возьмите фото, где Ветрогонский позирует в три четверти, и сопоставьте со створкой с донатором Гентского мистического агнца. Должно убедить любого — Владимир Александрович близнец купца из XV века. Прикиньте, как сейчас говорят.
А ещё была памятная поездка в Амстердам, в королевский Рейксмузеум смотреть жемчужину экспозиции «Ночной дозор» Рембрандта. У входа встречал большой стенд с надписью «Нахт вахт» и по стенам стрелки, показывающие, куда идти. По пути к музею меня, советского человека, поразила «граница» между Бельгией и Нидерландами: прочерчена полоса поперёк шоссе. И всё. И никого. Где пограничники, где таможня! Только молчаливый железный ящик «голландец»-банкомат, меняющий бельгийские франки на голландские гульдены (евро тогда ещё не было). Поменяли и поехали дальше с Владимиром Александровичем. К Рембрандту, Яну Вермееру, Винсенту ван Гогу, Франсу Хальсу. К искусству, у которого нет ни возраста, ни печали, «но жизнь вечная».
Виктор Малков