Есть имена, которые знают все — по установленным в городе памятникам, мемориальным доскам, музейным собраниям. И есть живые люди, которые стояли за этими работами, с их привычками, удивительными историями и притяжением личности. Левон Константинович Лазарев (1928–2004) — один из крупнейших петербургских скульпторов второй половины XX века. Его работы инкрустированы в городской контекст: памятник Андрею Сахарову на площади его имени, бюст Джакомо Кваренги перед зданием б. Ассигнационного банка, мемориальная доска Дмитрию Шостаковичу, памятник пожарным блокадного Ленинграда на Васильевском острове, надгробие Георгию Товстоногову. Но каким он был человеком? Журналист Виктор Ильич Малков был дружен с Левоном Лазаревым в последние годы его жизни. В памяти остались живые разговоры, встречи дома и на выставках и те мелочи, из которых складывается подлинный портрет Мастера.
«Кафе»
Первая встреча с Левоном Лазаревым произошла летом в удивительном доме под крышей из медного листа, построенном в конце 1980-х гг. по проекту Ивана Князева, быстро ставшего модным, а тогда совсем молодого архитектора. Дом стоял на Круговой улице, начерченной ещё Карло Росси, в посёлке Тярлево, примыкающем к Павловскому парку. В 1992 году строение было признано лучшим образцом модерна в России, оно же и первое жильё заказчика. Им был румяный, круглолицый, как рекламный повар, и действительно ставший ресторатором после ряда разнообразных бизнес-опытов коренной одессит Сергей Гутцайт. Он открыл в доме, рядом с жилой зоной уютный и вкусный ресторан. Сергей Эдидович умел и любил кормить, сам и готовил. Он договорился с «Интуристом», который направлял к нему автобусы экскурсантов. Те, осмотрев достопримечательности Павловского дворца и парка, обедали у Гутцайта, неизменно благодаря за прекрасный приём. В Гутцайте жива Одесса-мама со всеми её «атрибутами» - юмором, оптимизмом, неизменной благожелательностью. Его земляк и однокашник по институту морских инженеров Михаил Жванецкий как всегда точно определил призвание Сергея: «Гутцайт садовник, у которого все растёт».
Потом, когда в модерновом доме уже не стало хватать мест для всех желающих, Иван Князев построил по новому заказу ресторатора у входа в Павловский парк ресторан «Подворье» в русском стиле, куда приезжали знаковые персоны. Например, президент России, президент Франции Жак Ширак, британский принц Чарльз, гений музыки Мстислав Ростропович, актриса Катрин Денёв, многие звёзды. «Заходишь, как в музей», - написал о «Подворье» один из высоких гостей. А все потому, что Сергей Гутцайт с юности задал себе высокий стандарт жизни, и всё, за что брался, делал с желанием, добротно, умело. И зеленью на рынке торговал, и пелёнки детские шил, даже свиней выращивал. Так и «поднялся», дошёл до открытия ресторана, что стало на долгие годы призванием.
Однажды в самом начале 1990-х годов здесь на Круговой улице остановился автобус с необычными пассажирами. Это были художники, издатели, журналисты, галеристы и прочая гуманитарная публика из Питера. Обед прошёл бы оживлённо, но обыкновенно, если бы не Левон Константинович, взявший на себя роль «художественного руководителя» мероприятия. Он вдруг обратился к застолью (было человек 30) и сказал: «Я сейчас исполню куплеты. А вы в конце каждого хором будете говорить «кафе!». И вот большие дяди и тёти радостно хлопали в такт солисту и периодически выкрикивали это самое «кафе!» Сколько лет прошло, а памятно словно было вчера. Улыбающийся Гутцайт в дверях кухни, публика как на театральном капустнике. И Левон Лазарев в центре внимания, отстукивающий ритм на столе с невозмутимым видом. Честное благородное: я тогда не знал, насколько это глубокий и трагического тембра художник. Тогда виделась чистая, уморительная клоунада.
Впечатление актёра Леонида Мозгового
Мы уже были достаточно хорошо знакомы. С Левоном нельзя было ограничиваться шапочным знакомством. Он увлекал собеседников обаянием, знаниями, парадоксальным мышлением, образным строем своих рассказов и полным отсутствием позиции мэтра, солидняка. Был магнитом, к которому притягивались все, кто чувствовал его талант, радушие и расположение. Однажды пригласил на свою выставку в музее городской скульптуры. Там сначала надо было пройти через пустые залы. Туда же, в направлении выставки шёл ещё какой-то человек. Вижу, знакомое лицо. Спросил: «Простите, не припомню, где мы встречались». Улыбнулся: «Я Леонид Мозговой». Господи, пронеслось в голове. «Молох» и «Телец», Гитлер и Ленин - он. Да разве узнаешь в быту, настолько это ювелирно сыграно. Я стушевался (как сказал бы Достоевский, придумавший это слово ещё в военно-инженерном институте). Пока дошли до зала с экспозицией, успел спросить, как Леонид Павлович познакомился с Лазаревым.
- Я пошёл в Русский музей, где открылась выставка Кузьмы Петрова-Водкина. А в зале рядом была экспозиция работ какого-то неизвестного мне скульптора. Решил на минуту заглянуть любопытства ради. Так там и остался. Вышел, в душе вихрь впечатлений. Дома сказал: это обязательно надо видеть. Не мог не познакомиться с Левоном. Его когда-то опекал на первых порах Аникушин, тогда уже знаменитый скульптор и лет на десять старше. Потом что-то в отношениях испортилось, может, ревность.
Могу дополнить рассказ Мозгового. В середине 1990-х гг. довелось посетить мастерскую Михаила Константиновича Аникушина, удостоенного всех высших званий и премий. Пространство было огромным, наполненным скульптурными этюдами, моделями, начатыми и незавершёнными работами. Я видел труженика, мастера, для которого всё-таки центральной фигурой в его творчестве был и остался Пушкин. И в мастерской было немало пушкиных в разных позах и видах, в рост и бюсты. Я сказал, что самый его известный в городе Пушкин - весёлый, вдохновенный «пиит» на площади Искусств, но что мне сейчас по душе и настроению ближе тот, который стоит в вестибюле станции метро «Чёрная речка» - сосредоточенный и бесстрашный перед роковой дуэлью. Аникушин ответил, что и ему сегодня дороже тот, кто, падая, успел крикнуть: «У меня ещё достанет сил сделать свой выстрел!» Увы, меня будто кто за язык тянул. Говорю: «Михаил Константинович, я видел Пушкина работы Левона Лазарева, он другой». «Выпендрёжник!» - резко крикнул мэтр. Но в голосе не было уничижительности, только острое несогласие мастера-реалиста и романтика со стилистикой символиста и импрессиониста.
А я и спустя три десятилетия вижу трагическое лицо поэта в представлении Лазарева. У Левона он широко открытыми глазами с ужасом смотрит в бездну и не отводит взгляд. «Отверзлись вещие зеницы, как у испуганной орлицы». Вспомнилось провидческое: «Сулит мне труд и горе грядущего волнуемое море». А также «Есть упоение в бою и бездны смертной на краю». Пушкин стоит на краю, внизу геенна огненная, горе и смерть. А он не отходит и глаз не прячет. Стойкий муж. По-другому стоек, чем у Аникушина, с большей экспрессией, с ощущением натянутой струны. Но также отважен, не клонит головы, не прячется от судьбы.
Напрасно я вспомнил, видно, Аникушин думал о Левоне, и не мог себе простить несправедливого отношения к коллеге. У него же в советские времена были огромные полномочия по распределению госзаказов среди художников и скульпторов как секретаря ЛОСХА, члена президиума СХ СССР и прочая и прочая. Хотел «казнил», хотел «миловал». Из-за этого влияния Левону не раз отказывали в работе. Вот хотя бы история с памятником Достоевскому. Лазарев работал над ним истово, напряжённо настолько, что писатель ему приснился. Эту историю Левон запомнил в деталях и потом не раз пересказывал разным людям. Однажды поведал и мне. - Достоевский был совершенно белый и стоял почему-то возле дома, где жил (там сейчас музей на Кузнечном пер.). В руках держал куклу с таким страшным лицом, какого у кукол не бывает. Я утром проснулся, пошёл в мастерскую. И вдруг застыл: на дороге лежала жуткая голова той самой куклы из сна. Подобрал. Теперь она в театре Льва Додина МДТ, вмонтирована в фантасмагорию на тему «Бесов» при входе.
Проект памятника Достоевскому работы Лазарева единодушно признали лучшим, но заказ отдали другому автору из конъюнктурных соображений. Похожая история вышла с памятником Чайковскому. Хотели поставить его к 150-летию композитора. Провели конкурс. Устно признали лучшей работу Левона. Но официально отдали ему лишь второе место и вообще ничего не поставили.
А ревностно относившийся к достойному конкуренту Аникушин, похоже, не простил Левону, что тот «обошёл» его однажды, получив заказ на оформление советского павильона на международной выставке. Отборочная комиссия предпочла Левона Аникушину. Последовало охлаждение. После смерти Михаила Константиновича в 1997 г. Левон рассказал, что накануне кончины мастера он посетил Аникушина. Лазарев по натуре миротворец, несмотря на все тяготы, которые довелось пережить в жизни. И старшего товарища не мог проводить на вечную разлуку в состоянии разлада. «Мы хорошо поговорили, поцеловались, помирились, простились».
Простите за лирическое отступление, но не могу не вспомнить ещё одну (заочную) встречу с Аникушиным. 1995-й год. Я по стечению обстоятельств оказался в Антверпене, крупнейшем городе Фландрии. Меня познакомили с профессором славистики Гуго Бенуа, потомком тех самых гугенотов, которые бежали из Франции, куда глаза глядят после Варфоломеевской ночи 1572 года. Одни бежали в Россию, другие в разные страны Европы. Предки Гуго были Бенуа Антверпенские. Мы идём с ним по берегу полноводной Шельды. Он высокий, худощавый, шагающий широко, но внезапно останавливающийся посреди фразы, отчего я каждый раз на него натыкаюсь, рассказывает, как отделение Общества Советско-Бельгийской дружбы после распада Советского Союза превратилось в Пушкин-центр, который он возглавил. - Надо было сохранить структуры Общества, не потерять связь с новой Россией. Обратился к властям Антверпена, местным бизнесменам - поддержали. Мы открыли библиотеку, лекторий, наладили концертную деятельность, принимали россиян. Но как назвать новую структуру никак не придумали. Однажды приехал Аникушин. Мы провели его в кафе нашего центра, спросили, нет ли у него предложения по новому названию. Он не думал, сразу сказал: - имя, отражающее смысл и суть характера России - Пушкин. И тут же на салфетке нарисовал абрис поэта, одной линией, не отрывая руки. Аникушин столько знал о Пушкине, так долго работал над ним, что ему не составляло никакого труда повторить пушкинский автопортрет. Так появился Пушкин-центр с кафе, где фиолетовые салфетки украшает пушкинский профиль. Позднее в интерьере был установлен бюст великого поэта, также работы Михаила Аникушина.
Левон Лазарев не раз показывал (не нарочно, не навязчиво), что он христианин по душе, а не для виду. Когда у него спросил корреспондент, какова его основная черта, он сразу с улыбкой ответил: «Я люблю людей». А своим искусством говорил, даже проповедовал о том, что люди должны быть добры друг к другу».
Ах, как он сожалел, что не смог, как хотел, пообщаться с Шостаковичем, хотя был у него дома.
- Мне заказали небольшой бюст Дмитрия Дмитриевича. Были близкие друзья, которые устроили с ним встречу. Я пришел к великому композитору (знал, что это так). Он вышел как-то стесняясь, вообще был застенчив, особенно с незнакомыми людьми. Я, глядя на него, тоже как-то оробел, почему-то засуетился, затараторил. Вот, мол, Дмитрий Дмитриевич, надо вам немного попозировать. Он сидел молча, я работал молча. Разговора не вышло. Большая потеря для меня.
Спустя годы Левону досталось все же отдать дань памяти автору бессмертной музыки: на рубеже 1980-1990-х гг. создал мемориальную доску со скульптурным фрагментом на доме, где жил и создавал свою великую 7-ю Ленинградскую симфонию Дмитрий Шостакович. Работал Левон Константинович с молодой художницей Еленой Евгеньевной. Потом Лена стала его женой.
Лазарев родился в Тбилиси в январе 1928 года. Его отец, как рассказывал Левон, Константин (по-грузински Котэ) Тигранович Лазарев был секретарём ЦК компартии Грузии по сельскому хозяйству. В период большого террора в 1937 г. его, как и других членов грузинского ЦК партии (Орахелашвили, Окуджава, Элиава), арестовали и расстреляли. Левон в 9 лет остался с матерью. Мама была из русского купеческого рода Грачевых (среди них были также чиновники, статские советники). Но жилось трудно. Мальчику пришлось рано стать самостоятельным, противостоять недобрым обстоятельствам, заботиться о себе самому.
К Левону по причине его русско-армянского происхождения по крайней мере дважды обращались с творческими предложениями. Однажды давний друг актёр Олег Ефремов, ставший руководителем МХАТа, попросил: «Сделай портрет Немировича-Данченко, он ведь тоже полукровка».
И действительно, мама сооснователя МХТ Александра Ягубян, происходила из армянского рода.
В другой раз Лазарева активно зазывало руководство музея А.В. Суворова: « Вы бы зашли к нам, что-нибудь для нас сотворили, ведь Александр Васильевич полуармянин».
Есть такая, заслуживающая доверия гипотеза, что Авдотья Суворова, в девичестве Манукова, была на самом деле Манукян, а фамилия русифицированная армянская. Впрочем, также как из Лазаряна предок Левона сделался Лазаревым.
Удивительная вещь. Левон уроженец Грузии, почти не бывал в Армении, армянского языка, понятное дело, не знал и немного сделал для этой страны (несколько его работ находятся в Ереване в Национальной картиной галерее Армении). В том числе скульптурный портрет Комитаса, классика армянской музыки, портрет друга - актёра Армена Джигарханяна, образ женщины армянки и несколько других. Хотел сделать больше - не судьба.
- Я русский художник, однажды сказал в беседе с женой Левон, имея в виду и образование у русского мастера в Тбилиси, учёбу в творческих вузах Москвы и Ленинграда, и предков Грачевых. Смотрите. В Тбилисской академии художеств его учил не кто иной как Василий Шухаев (отсидевший только что 8 лет в Магадане за «шпионаж» - потому что работал во Франции, Италии, Испании). Получалось, что Левон со своим папой врагом народа товарищ по несчастью известному мастеру. Потом Лазарева отчислили за «космополитизм» (кто бы знал, что это такое в Грузии). Левон объяснял, что ему вменили в осуждение, что во-первых, он не грузин, а во-вторых недостаточно хорошо знал грузинский язык, чтобы успешно сдавать экзамены. Плюнул, что-то заработал и уехал в Москву продолжать учёбу в Институте прикладного и декоративного искусства. Там его взяли под опеку ученики самого Александра Матвеева, крупнейшего представителя символизма (что как раз по характеру Левона). И в этом вузе жизнь у Лазарева не заладилась - институт «рассадник либерализма» расформировали «за формализм». Часть преподавателей перевели в «Муху» - Высшее художественно-промышленное училище им. В.Мухиной. Лазарев переехал в Ленинград и в 1955 г. стал дипломированным художником. Но школу успел пройти прекрасную.
- Какой же ты русский! - возразила замечательная Лена, сама художник. - В тебе гены армянские сильнее всего.
В доказательство она вырезала из фотографий контуры работ мужа и стала прикладывать к различным пейзажам. Быстро выяснилось, что именно армянское нагорье лучший фон для экспрессионистских скульптур Лазарева.
Какое это было тёплое, милое, душевно щедрое семейство. К ним с удовольствием приходили многие - художники и актёры, искусствоведы и священники, музейщики, журналисты. У Левона под семьдесят лет появились малые дети, Левошка и Мишенька. Он их просто обожал. Помню, пришли в гости. В прихожей два маленьких мальчика. Левошка здоровается, Мишенька молчит. Почему? Старший объясняет: - Мишенька без подарочка не здоровается.
Им разрешается многое, даже приходить в мастерскую, наполненную тяжёлыми моделями, которая помещается выше этажом. Чтобы дети случайно не поранились, не причинили себе вред. Левон каждый раз поднимал материалы с пола на специальный настил вдоль стен - все эти тонны камня, гипса, глины, металла.
А жизнь этого поразительного в лучших образцах искусства мастера долго не жаловала. Детство - сын врага народа. Вещи в доме конфисковали, в том числе фортепьяно. А в это время Левон учился в музыкальной школе при консерватории. Заниматься стало не на чем. Ездил через весь город к тете, у которой был инструмент. Школу не бросал - жилось голодно, а там давали булочку. Ребёнку все время хотелось есть. После семи лет учёбы сказал, что с музыкой покончено. Но спустя годы с удовольствием играл на фортепьяно, любил оперу, многие оперные произведения знал на память. Потом война. Записался в драмкружок в доме пионеров. Кружок вёл молодой Георгий Товстоногов. Быть актёром Левону нравилось. Товстоногов учил, вспоминал Лазарев, не стихи декламировать, а истории рассказывать. - Вы мне расскажите, что там случилось с вороной, которой где-то бог послал кусочек сыра.
С Товстоноговым продолжал общаться и много позже, до самого его конца. Знакомиться пришлось заново: он не помнил мальчика из 1942 года, который читал басни Крылова. Но теперь относились друг к другу с большим уважением. Левон вспомнил, как однажды Георгий Александрович показался в несвойственном ему наряде - на нем были брюки в клеточку и клетчатая же кепка. - Как вы теперь молодо выглядите, Георгий Александрович, - воскликнула одна дама. - Я не молодой человек, - возразил Товстоногов. - Я поздний пижон.
После его кончины именно Лазареву театр и сестра Товстоногова Натэлла доверили сделать надгробный памятник. На Тихвинском мемориальном кладбище был похоронен единственный режиссёр. Лазарев создал образ восхождения в вечность: ступени, поднимающиеся к распятию. А на стеле барельеф Георгия Александровича.
Еще несколько рассказов и мыслей Левона Константиновича Лазарева
- Я трижды был на грани смерти. Первый раз лет в 12-13. Начало войны. Мой дядя, чистокровный ариец, как прочие русские немцы должен был быть репрессирован. Но он написал письмо Сталину, доказывая, что его предки сотни лет служили России. И был оставлен в Тбилиси тыловым офицером. Однажды он пришёл со службы домой и лёг спать. А я взял его пистолет ТТ, пошёл в уборную, закрылся, приложил оружие к виску и стал нажимать на курок. Но пружина была тугая, и нажать до конца силёнок не хватило, а то бы мы с тобой не разговаривали. Тогда я отвёл ствол в сторону и всё-таки сумел нажать. Раздался громкий выстрел. Пуля пробила стену туалета и застряла в кухонной стене. Самое интересное, что дядя не проснулся.
Второй раз дело было в 1942 году. Немцы обстреливали Тбилиси. Я шёл по улице, внезапно передо мной рухнул на землю большой острый осколок авиабомбы. Всего несколько сантиметров отделяло меня от гибели.
Последний случай произошёл году в 1980-м. Я лежал в больнице, внезапно случилась клиническая смерть. Хорошо, что рядом были врачи. Быстро отвезли в реанимацию и откачали.
Левону везло так до 75 лет. Он был сильный человек (скульпторы, занимающиеся не мелкой пластикой, а монументами, другими не бывают). Но в конце февраля 2004 года произошла трагедия. Рассказывала жена Лена. Они ехали на своей машине, Левон за рулём. У него недавно была операция в клинике С.Н. Федорова и видел он одним глазом, то есть на дороге очень рисковал. Относился к этому с юмором. Говорил, что научился инспекторам ГАИ не показывать, что хуже видит. Переехали Литейный мост. На съезде ему стало плохо. Успел машину остановить. А скорая к нему не успела. Рядом, правда, находится военно-медицинская академия, и Лена сначала побежала туда, но там сказали, что не имеют права оказывать помощь случайным пациентам.
Похороны на армяно-грегорианском Смоленском кладбище были многолюдными, все знаковые фигуры питерского искусства, культуры, представители властей пришли проводить в последний путь мастера, навсегда вписавшего в облик Петербурга своё имя. Через некоторое время Елена, увы, уже вдова, поставила на могиле мужа традиционный армянский Хачкар - каменную стелу с врезанным в неё ажурным крестом. Это древний символ восхождения в жизнь вечную, что Левон, надеюсь, обрёл. Ибо если не он, то кто достойнее?
Человек он был неверующий, сам признавался и регулярно церковь не посещал. В то же время говорил: что-то там есть. И постоянно работал над библейскими и евангельскими сюжетами, чтобы таким образом, с помощью искусства сказать правду о трагической основе жизни, которая все же даёт надежду. Если сравнить живого, улыбающегося, всегда мягкого в обращении Левона с его скульптурным автопортретом, напряжённо всматривающееся в мироздание лицо, видно, как не мирно, не покойно у него на душе, сколько внутренней стойкости ему нужно, чтобы противостоять натиску враждебных, агрессивных и бездуховных сил. А ведь этот порядок сохранялся десятилетиями. Вот почему его последняя крупная работа, можно сказать символ веры, завещание потомкам - памятник академику Андрею Сахарову, подаренный им городу, так созвучен самому Лазареву. Лена вспоминала, как трагически переживал Левон выступления академика на том памятном первом съезде народных депутатов СССР, когда его гнали с трибуны, кричали, захлопывали. Он отмечал старческую сутулость, ходьбу на полусогнутых ногах, но видел и неколебимую твердость убеждений, превозносящую академика над физической немощью. Этого человека сломать было невозможно. И скульптор вставал в пять утра, шёл в мастерскую, делал Сахарова, для себя, не мог не делать. Когда академик вскоре умер, Левон не спал ночь. Для него (он чувствовал и для страны) это было большой трагедией, хотя мало кто тогда воспринимал смерть правозащитника именно так. И сделал фигуру Сахарова, неустойчиво стоящего на покатой гранитной глыбе, словно одетого в смирительную рубашку со связанными за спиной руками. Такое складывается впечатление у зрителя. Но это человек железной воли, который способен сказать, как Гамлет: - Вы можете расстроить меня, но играть на мне нельзя».
Немного о церкви в жизни Левона. Однажды придя в милый, приветливый дом Лазаревых, застаю в комнате очень живого, подвижного, крепкого как атлет человека. Одет буднично, повседневно. Упоминаю об этом, потому что Левон представляет: отец Езрас, настоятель восстанавливаемой армяно-григорианской церкви Св. Екатерины на Невском проспекте. Ее строил когда-то архитектор Юрий Фельтен. Представлять его не надо. Достаточно вспомнить знаменитую решётку Летнего сада, Чесменскую церковь, Большой и Малый Эрмитаж. В здании церкви долгое время были мастерские декораций театра музкомедии. Теперь храм передан общине, и духовенство вместе с мирянами занимается восстановлением здания и подготовкой к началу служения. Святой отец рассказывает, что он пошёл по стопам старшего брата, который выбрал путь служения раньше. Он не говорит, я потом узнаю от Левона, что Езрас - родной брат главного армянского священника - католикоса всех армян Гарегина II. И обсуждали они этапы восстановления храма. Если вы сегодня придёте в эту небесно-голубую с белыми колоннами церковь на Невском проспекте напротив Гостиного двора и ощутите тот покой и живую тишину рядом с потоком машин и многолюдством главной магистрали города, то посмотрите на фото у церковного киоска со свечами. Там Левон Лазарев и молодой ещё тридцатилетний монах Езрас склонились над проектом реставрации. Это была поистине народная стройка. Настоятель, переодевшись в рабочую одежду вместе со всеми очищал здание, выносил мусор и грязь, обломки камней и штукатурки. Прохожие подходили, смотрели, узнавали, что происходит и приветствовали этот церковный ренессанс. Все было хорошо, кроме денег. Их катастрофически не хватало. Однажды, как рассказал мне отец Езрас, к которому нельзя было не почувствовать симпатию с первых минут знакомства, он получил анонимный перевод на сто тысяч рублей. В самом начале 1990-х гг. это была очень внушительная сумма. Откуда и от кого - нельзя было понять. Но священник не таков, чтобы не докопаться до истины. С помощью знакомых в почтовой и банковской сферах выяснил, это дар одного московского банкира, человека русского, но верующего. Он был по делам в Питере, проходил мимо стройки, заинтересовался, поговорил с настоятелем в робе о проблемах и удалился, ничего не сказав и ничего не обещая. А потом подал, что называется, «тихую милостыню» на благое дело.
Теперь зайдите как-нибудь в эту небольшую церковь, послушать тишину, посмотрите на «портреты» двух крепких палестинских мужиков в древних хламидах. Это апостолы Фаддей и Варфоломей, принесшие христианство в Армению, первое государство в начале четвёртого века, принявшее эту религию добра и любви. И вспомните о том, что часть души и сердца посвятил этому храму Левон Лазарев. И своей изумительной энергией возродил старую обитель Бога отец Езрас (при рождении Мкртич Нерсисян), ныне архиепископ. И теперь ему не 30, как тогда, а скоро 70 лет.
Левон о поэтах
Велимир Хлебников - потрясающий поэт. Удивляюсь, почему его не издают.
- Но он же поэт для поэтов. Так Маяковский сказал.
- Он сам поэт для поэтов.
Анна Ахматова. Невысокого роста. Любила быть окружённой поклонниками. На следующий день как приехала с Гумилевым в Париж, стала любовницей Модильяни (а они только поженились). Удивляюсь, почему ее ставят выше Цветаевой. По-моему, Марина более значительный поэт. Хотя и она меняла мужчин.
Об Олеге Ефремове. Последний раз виделся с ним за неделю до его смерти. Он с большим трудом (при эмфиземе лёгких не мог дышать без кислородной маски), но увлечённо рассказывал мне, как идёт работа над новым спектаклем - «Сирано де Бержерак» Ростана. При этом держал сигарету. - Олег, ты еще и куришь! - Это что, - подмигнул Ефремов. - Мы, Левон, с тобой ещё и выпьем. Катя, - позвал он секретаршу, - принеси-ка нам вина. Я удивился: - Ты ещё и пьёшь. Ведь нельзя. - Мне теперь все можно, - спокойно ответил Ефремов.
О Петре Первом. Восхищаюсь этим человеком. Вот Лев Толстой. Когда узнал, что один из первых авиаторов разбился, сказал: - Человеку не место в небе. И поездов он не любил. А я уверен, если бы самолёты придумали при Петре, он бы первый полетел. У него руки мастерового, сам говорил, что мозоли никогда не сходят. То, что сделал Шемякин (скульптура в Петропавловской крепости), неправда. Там изнеженные руки с тонкими пальцами, а царь пальцами медные пятаки в трубку сворачивал. Такой человек раз в тыщу лет рождается.
Дирижёр Евгений Мравинский (Лазарев сделал маэстро мемориальную доску, установленную на здании Большого зала филармонии). Он один из мировых лидеров в музыке. А жил скудно, тесно, аскетично. Оркестр держал жестко. Ему достаточно было глянуть, пальцем показать, и музыкант дрожал.
Левон Константинович Лазарев, человек с мягкой шелковой бородой, пальцами гибкими и сильными - музыканта и художника, никогда не померкнет в памяти всех, кто его знал. Он никуда не спешил, но всюду успевал. Много читал, видел все, что стоит видеть, посещал все знаковые выставки, был верным, надёжным другом. И сегодня его творчество - как свет погасшей звезды. Ее уже нет в мироздании, а свет из глубины времён по-прежнему волнует, не позволяет душе охладеть и очерстветь.
Виктор Малков