Три дня спустя. Турнир
Городская площадь Бургштадта превратилась в арену. Деревянные трибуны ломились от зрителей: знатные дамы в ярких платьях (некоторые даже надели шляпы с кренделями), купцы с толстыми кошельками, простые горожане с корзинками еды и, конечно, цыгане, которые заняли целый сектор и устроили там свой табор — с бубнами, песнями и даже медведями (тех пустили только на верхние ряды, чтобы не пугали лошадей, но медведи всё равно пугали, просто сверху).
Гарольд сидел на почётном месте — рядом с судейской ложей, откуда было видно всё поле. Рядом примостился Лойко, который напросился «поболеть за лорда и заодно присмотреть за ставками». Он уже успел поставить несколько монет на лорда, чем вызвал недоумение у букмекеров.
Лорд Цвибельблюм выехал на арену под восторженные крики толпы. Доспехи его сияли так, что глаза слепило даже через специальные тёмные стёклышки, которые раздавали зрителям предусмотрительные торговцы (по три медяка за штуку). Портрет графини на нагруднике сверкал, как маленькое солнце, и, кажется, даже подмигивал.
Графиня сидела в ложе напротив и, кажется, впервые в жизни улыбалась по-настоящему, а не кривилась, как от лимона. Она даже помахала лорду платочком.
Первый бой. Соперник лорда — молодой рыцарь из соседнего графства, тощий и самоуверенный, с длинными волосами и наглым взглядом. Он выехал на вороном коне, потрясая копьём, и явно намеревался быстро разделаться с «толстым позёром». Но как только солнце отразилось от нагрудника лорда, молодой рыцарь зажмурился, конь его шарахнулся в сторону, и соперник вылетел из седла, даже не успев нанести удар. Шлёпнулся он в лужу, подняв тучу брызг.
— Победа! — заорал глашатай. — Лорд Цвибельблюм выигрывает первый бой!
Второй бой. Соперник — здоровенный детина, похожий на борца, с квадратной челюстью и маленькими глазками. Он предусмотрительно надел тёмные очки. Но лорд, наученный первым опытом, не стал ждать, а сразу пошёл в атаку. Сверкнул нагрудник, детина на мгновение отвлёкся на портрет графини (видимо, узнал даму, потому что поперхнулся), и лорд ловко поддел его копьём под дых. Детина рухнул как подкошенный, даже не охнув.
Третий бой. Финал. Против лорда вышел грозный рыцарь в чёрных доспехах, с нашлёпками на глазах (придумал же кто-то!). Казалось, его ничем не проймёшь. Они съехались, копья скрестились, началась рубка. Лорд пыхтел, но держался. И тут графиня, наблюдая за боем, не выдержала и вскочила с места, закричав:
— Альбрехт, давай! Ты сможешь! Я верю в тебя! Если выиграешь, я выйду за тебя замуж!
Лорд, услышав её голос, воспрянул духом, взмахнул мечом с такой силой, что выбил оружие из рук противника, а затем легонько ткнул его в забрало. Чёрный рыцарь покачнулся и рухнул наземь, как мешок с картошкой.
— Победа! Победа лорда Цвибельблюма! — заорал глашатай, сорвав голос.
Толпа взорвалась аплодисментами. Цыгане пустились в пляс прямо на трибунах, медведи заревели, а графиня, забыв о приличиях, сбежала вниз и повисла на шее у лорда (тот едва устоял на ногах от неожиданности и счастья). Лорд даже покраснел, как рак.
Гарольд хлопал вместе со всеми, чувствуя, что его работа сделана на отлично.
После турнира
Вечером был пир. Лорд и графиня сидели рядом, держась за руки, и принимали поздравления. Графиня даже позволила лорду кормить её с ложечки десертом, что выглядело умилительно и немного нелепо. Гарольда усадили на самое почётное место, рядом с женихом и невестой (да, уже невестой — графиня согласилась на брак, видимо, окончательно проникшись моментом и перспективой носить титул).
— Сэр Гарольд, — торжественно произнёс лорд, поднимая кубок. — Вы не просто сыщик, вы — кузнец нашего счастья! Если бы не вы, эти доспехи так бы и пропали, а я бы стоял на турнире в нижнем белье! Предлагаю тост за вас! За нашего спасителя и героя!
Все выпили. Гарольд скромно улыбнулся и уткнулся в тарелку с зажаренным поросёнком, который лежал перед ним, украшенный яблоком в зубах.
Вечер с Амалией, или Как Гарольд чуть не стал графом
Гарольд, допив вино и вежливо отказавшись от очередного тоста (надо же когда-то и честь знать, а то завтра голова трещать будет), поднялся из-за стола и, стараясь не привлекать внимания, направился к выходу из пиршественного зала. Лорд и графиня были так увлечены друг другом, что вряд ли заметили его исчезновение, а цыгане уже вовсю горланили песни в своей части города, аккомпанируя себе на бубнах.
На площади было людно, но уже не так безумно, как днём. Торговцы сворачивали лотки, зеваки расходились по домам, и только влюблённые парочки медленно прогуливались вдоль фонтана, наслаждаясь вечерней прохладой и запахом кренделей.
Гарольд прошёлся вдоль рядов, вглядываясь в лица. Амалия должна была быть где-то здесь — она говорила, что после турнира всегда помогает дядюшке Хряку собирать посуду и сворачивать его выездную торговлю. И точно: у небольшого лотка с надписью «Крендели от Хряка» маячила знакомая фигурка в ситцевом платье, с фартуком и растрёпанными волосами.
— Амалия! — окликнул Гарольд, подходя ближе.
Девушка обернулась, и лицо её осветилось улыбкой, от которой даже фонари ярче загорелись:
— Сэр Гарольд! А я думала, вы там, на пиру, с важными гостями. С графиней этой... и лордом.
— Напился уже важных гостей, — отмахнулся Гарольд. — А вот вас захотелось увидеть. Вы как? Не очень устали? Справились с посудой?
— Да что я, — Амалия смахнула со лба выбившуюся прядь. — Я привычная. Хряк уже почти всё собрал, осталось лоток закрыть да пару кружек домыть. А вы... вы сегодня были героем! Я видела, как лорд на вас смотрел. И графиня эта... — она понизила голос, — говорят, они теперь женятся? Это вы их сосватали? Прямо как в сказке!
— Ну, не без этого, — скромно потупился Гарольд. — Так, помог немного. Доспехи нашёл, вора вычислил, любовь организовал. А что касается геройства — это работа у меня такая. Доспехи находить, влюблённых соединять, медведей разоблачать. Между прочим, я сегодня медведя разоблачил. Оказалось, мужик в шкуре.
Амалия засмеялась:
— Ой, про медведя я слышала! Наши кухарки только об этом и говорят. Мужик в шкуре три года прожил, представляете? А вы его раскусили. Прямо как орех! А он симпатичный, этот Кузьма? Говорят, холостой?
— Ну, орех — это громко сказано, скорее как переспелый арбуз, — усмехнулся Гарольд. — А Кузьма... да обычный, лысоватый. Но с медведями дружит. Слушайте, Амалия, а не хотите ли прогуляться? Вечер такой тёплый, а я тут в одиночестве... Ну, не считать же Брыкуна компанией? Он сейчас с ослами дружит, ему не до меня. Они там какие-то свои лошадиные секреты обсуждают.
Амалия покраснела, но кивнула:
— Отчего ж не прогуляться? Только Хряку скажу, чтоб не волновался. А то он строгий.
Она сбегала к лотку, перекинулась парой слов с помощником (тот понимающе кивнул и подмигнул Гарольду — видимо, в Бургштадте сплетни разлетались быстрее, чем крендели с лотка), и они отправились вдоль по набережной.
Вечер был тихий, пахло рекой и цветами. Где-то играла шарманка, в кустах шептались влюблённые, и даже луна, как назло, вылезла огромная и круглая, создавая идеально романтическую атмосферу. Прямо как в книжках.
— А скажите, сэр Гарольд, — вдруг спросила Амалия, когда они присели на скамеечку у воды, — а у вас там, в Порто-Фуфеле, есть кто-то? Ну... особенный? Девушка, может? Или жена?
Гарольд задумался. Лилоэль и Брунхильда были подругами и коллегами, но точно не «особенными». Скорее, сёстрами по оружию. Амалия же... Она была милой, простой, искренней. И глаза у неё светились так, что хотелось смотреть в них вечно, даже если бы они светились в темноте.
— Да нет вроде, — осторожно ответил он. — Я человек свободный. Рыцарь, сыщик. Всё время в разъездах, в делах. Не до семьи как-то. Да и кто за рыцаря с ржавым мечом пойдёт?
— А может, и надо? — тихо спросила Амалия и отвела взгляд, теребя край платья. — Я вот думаю... Ну да ладно, что это я. Вы, наверное, завтра уедете?
— Завтра, — кивнул Гарольд. — Дела в бюро, отчёты, новые заказы. Без меня там, наверное, уже всё заросло паутиной. Но... — он помолчал, глядя на воду, — я бы не прочь вернуться. В Бургштадте хорошо. И крендели вкусные. И... люди хорошие. И одна девушка с веснушками.
Амалия улыбнулась и положила голову ему на плечо. Так они и сидели, глядя на реку, пока луна не поднялась высоко, а шарманка не смолкла.
Утро после, или Как Гарольд чуть не проспал отъезд
Солнце встало над Бургштадтом наглое, яркое и, кажется, специально заглянуло в окошко Амалииной комнаты, чтобы пощекотать лучами нос спящего рыцаря. Гарольд приоткрыл один глаз, потом второй и с удивлением обнаружил, что лежит на чём-то мягком и пахнущем сушёной мятой. Рядом, на подушке, покоился вышитый платочек, а на полу валялись его сапоги, причём один стоял вертикально, а второй лежал на боку, будто упал в обморок от переизбытка чувств.
Амалии в комнате не было, но из кухни доносился звон посуды и аппетитный запах яичницы с беконом. Гарольд потянулся, хрустнул суставами и попытался вспомнить вчерашний вечер. Помнится, они гуляли по набережной, потом пили вино на скамеечке, потом... потом, кажется, они вернулись сюда, и Амалия показывала ему свою коллекцию засушенных цветов. Да, точно, коллекция. А дальше — провал. Но судя по тому, что рыцарь был в рубахе, а доспехи аккуратно сложены в углу (и даже почищены!), вечер прошёл не только культурно, но и весьма гостеприимно.
— Доброе утро, соня! — Амалия возникла в дверях с тарелкой, от которой шёл пар. — Я уж думала, ты до обеда проспишь. Ешь давай, а то Брыкун твой уже два раза под окнами прошёл и даже не пытался укусить прохожих. Видать, тоже сахара объелся и доволен.
Гарольд с благодарностью принял яичницу и впился зубами в поджаристый бекон. Амалия присела рядом, подперев щёку рукой, и смотрела на него с улыбкой.
— Слушай, рыцарь, — сказала она задумчиво. — А может, останешься? У нас в Бургштадте хорошо. Работа для сыщика всегда найдётся. Вон у купца Шпуньки опять подкова пропала, он третью неделю ищет. А у булочника Кренделя каждый день ложки теряются. Говорит, домовой ворует, а я думаю — мыши.
Гарольд поперхнулся беконом и закашлялся.
— Подкова? — переспросил он, вытирая слёзы. — Амалия, милая, я, конечно, сыщик, но подковы — это не мой уровень. Я доспехи лордов ищу, медведей разоблачаю, любовь устраиваю, а подковы... это пусть местные справляются. Да и вообще, Брыкун без меня там с ума сойдёт. Он хоть и кусается, но скучает.
— Ну, как знаешь, — вздохнула девушка. — Но если надумаешь — приезжай. Я всегда рада. И крендельки свежие будут.
Она чмокнула его в щёку и убежала на кухню, оставив Гарольда дожёвывать завтрак в одиночестве.
Прощание
Через час Гарольд, облачённый в доспехи (следы от помады на щеке пришлось смывать особенно тщательно, благо Амалия дала мокрое полотенце), стоял у околицы Бургштадта. Рядом перебирал копытами Брыкун, который за эти дни так привык к сахару, что теперь косился на хозяина с выражением «а где моя ежедневная норма? Я тут, между прочим, с ослами дружбу водил, они меня сахаром не кормили».
Провожать Гарольда вышли все: лорд Цвибельблюм и графиня фон Кляйн (уже официально помолвленные, о чём графиня сообщила с такой гордостью, будто сама придумала любовь), цыгане во главе с Лойко и даже медведи — Потап (в смысле Кузьма, уже без шкуры, в обычной одежде) махал рукой из-за спин настоящих медведей, которые тоже, кажется, понимали, что происходит.
— Сэр Гарольд! — торжественно произнёс лорд, протягивая увесистый мешочек. — Здесь ваша награда. И отдельно — на сахар для вашего замечательного коня. И ещё немного — на представительские расходы. Тратьте с умом! И приезжайте на свадьбу! Через месяц!
Гарольд принял мешочек, взвесил на ладони и удовлетворённо кивнул. Брыкун, услышав слово «сахар», оживился и даже попытался лизнуть лорда в щёку, но лорд ловко увернулся, привыкший к нежностям графини.
— А это вам на память, — графиня протянула маленькую шкатулочку из чёрного дерева. — Здесь брошь. Не проклятая, не бойтесь. Просто эльфийская работа. Пусть напоминает о нашем городе и о том, как вы нас помирили.
Гарольд спрятал шкатулку за пазуху.
— И от нас! — Лойко сунул ему в руки свёрток. — Тут лепёшки дорожные, вино и... это, — он замялся, — Кузьма просил передать. Сказал, что вы ему жизнь спасли. В смысле, от медвежьей жизни спасли. Он теперь думает снова в цирк податься, но уже честно.
Кузьма, стоящий рядом, застенчиво улыбнулся и помахал медвежьей лапой (той самой, от костюма, которую оставил себе на память). Настоящие медведи тоже помахали, но своими лапами.
Наконец Гарольд подошёл к Амалии. Девушка стояла чуть поодаль, теребя в руках вышитый платочек. На платочке была незабудка и буква «Г» — кривовато, но от души.
— Держи, — сказала она, протягивая его. — Сама вышивала. Там цветочек и буква «Г». Чтоб не забывал, от кого подарок. И возвращался.
Гарольд принял платочек, поцеловал Амалию в щёку и шепнул на ухо:
— Я вернусь. Обязательно. Как только найду следующее дело поблизости. А может, и специально приеду. Без дела.
Амалия покраснела и засмеялась:
— Ну да, конечно. Только не тяни слишком долго. А то я за другого выйду, пока ты будешь по своим делам мотаться.
— За кого? — насторожился Гарольд.
— Да хоть за Кузьму, — хихикнула девушка, кивая в сторону бывшего медведя. — Он вон теперь свободный, без шкуры, и даже симпатичный. И медведи у него друзья.
Кузьма, услышав своё имя, навострил уши, но, поняв, что речь о нём, замахал руками:
— Я не! Я вообще-то женат был! Три раза! Хватит! И вообще, я теперь завязываю с отношениями.
Все рассмеялись.
Дорога домой
Дорога до Порто-Фуфеля прошла на удивление спокойно. Никаких разбойников, никаких перевёрнутых телег, даже погода была солнечная, но не жаркая. Брыкун, получивший за эти дни столько сахара, сколько не видел за всю свою конскую жизнь, был настолько умиротворён, что даже не пытался укусить хозяина, когда тот задремал в седле. Только иногда всхрапывал, напоминая, что он тут главный.
Гарольд ехал и думал. Думал о графине и лорде, которые, кажется, действительно полюбили друг друга (или хотя бы решили, что совместное ворчание лучше одиночного). Думал о цыганах, которые оказались не такими уж и тёмными личностями, а просто весёлыми людьми с хорошим вкусом к приключениям и выпивке. Думал о Кузьме, который три года прожил в медвежьей шкуре и ни разу не спалился (пока не пришёл он, Гарольд). И конечно, думал об Амалии.
Платочек лежал за пазухой, и Гарольд то и дело трогал его, проверяя, не выпал ли. Амалия, конечно, не графиня, не эльфийка, не варварша, но в ней было что-то такое... тёплое, домашнее, отчего хотелось возвращаться. И крендели у неё, наверное, вкусные.
— Эх, Брыкун, — сказал Гарольд вслух. — А ведь мог бы я там остаться. Подковы искать, крендели есть, с Амалией по вечерам чай пить. Спокойная жизнь. Без погонь, без драк, без сумасшедших органов.
Брыкун фыркнул и мотнул головой. Конь явно был против спокойной жизни — он любил приключения, даже если в них его пытались укусить или поить несвежей водой.
— Ладно, — вздохнул Гарольд. — Ты прав. Спокойная жизнь не для нас. Мы — «Бюро Находок и Потеряшек». Наше дело — доспехи искать, хомяков очеловечивать, органы мирить. А Амалия... Амалия подождёт. Или не подождёт. Но платочек я сохраню. И брошь эльфийскую.
В бюро
Вечером Гарольд въехал в Порто-Фуфель. Город встретил его привычными запахами: жареный лук, дохлая рыба (видимо, опять кто-то не донёс улов до рынка) и типографская краска. Родные запахи, от которых наворачивались слёзы умиления.
Он привязал Брыкуна у окна (конь сразу же сунул морду в подоконник, проверяя, не забыл ли кто газету — газеты он тоже любил жевать, особенно скандальные), зашёл в бюро, скинул доспехи и рухнул в раскладное кресло. То жалобно скрипнуло, но выдержало — видать, тоже соскучилось и даже немного похудело от тоски.
Мешочек с золотом отправился в ящик стола, рядом с прошлым гонораром и засохшей корочкой хлеба. Гарольд достал тетрадь, раскрыл на чистой странице и обмакнул перо.
Он писал долго. Про мост и глупые правила, про болтливого возницу, про Хряка и его крендели, про Амалию (тут он особенно расписывал свои подвиги, приукрашивая и свою ловкость, и свою храбрость, и то, как он «раскрыл преступление благодаря тонкому чутью» — про подслушанный разговор он, конечно, упомянул, но как-то вскользь, чтобы не подводить Амалию). Про цыган, про Лойко и Ясну, про Магду и её гадания, про медведей и разоблачение Кузьмы (эту историю он расписал особенно красочно, добавив пару выдуманных деталей про то, как он «с одного взгляда понял, что медведь ненастоящий, потому что у него слишком умные глаза и молния на спине»). Про лорда и графиню, про турнир и ослепительный блеск доспехов, про финальный пир.
И конечно, про Амалию. Ей он посвятил целую страницу. Про то, как они гуляли при луне, как она подарила платочек, как обещал вернуться. Писал и сам улыбался.
Когда последняя буква была выведена, Гарольд отложил перо, откинулся на спинку и потянулся. За окном уже смеркалось, из типографии доносился мерный грохот печатного станка, а с улицы — ленивое фырканье Брыкуна, который дожёвывал чью-то забытую на подоконнике газету. Судя по заголовку, который мелькнул, там было что-то про скандал в высшем обществе.
— Хорошая работа, — сказал сам себе Гарольд. — Просто отличная. И доспехи нашёл, и любовь устроил, и медведя разоблачил. Можно и отдохнуть.
Он взял в руки недоделанную фигурку коня, маленький ножик и продолжил строгать. В голове бродили мысли об Амалии, о её улыбке, о платочке, который грел сердце даже сквозь рубаху. Но пока — только покой, только тишина и запах деревянной стружки.
Где-то в Филармонии Лилоэль в сотый раз объясняла маэстро Скрипуччи, что орган не хочет играть классику, потому что у него «творческий кризис», и что ему нужно разнообразие. Орган для убедительности сыграл отрывок из какой-то современной песни, отчего у маэстро заложило уши, но он мужественно терпел, потому что орган был единственным разумным инструментом в городе.
Где-то в подвалах старого города Брунхильда с Белком наконец-то нашли следы его семьи — целую колонию хомяков, которые при виде огромной варварши и говорящего сородича в броше дружно попадали в обморок, но потом очухались и теперь ждали торжественного ужина. Белок с важным видом представлял родственникам Брунхильду: «Это моя... ну, скажем так, приёмная мать. Топорами владеет отлично, меня не ест, так что можете не бояться. А это — её топоры, для устрашения врагов». Хомяки пищали от восторга.
А Гарольд сидел в своём кресле, строгал деревянную лошадку и думал о том, что жизнь, в общем-то, удалась. И доспехи нашёл, и любовь помог, и сам... ну, почти влюбился. Почти. А там видно будет.
КОНЕЦ ВТОРОЙ ИСТОРИИ
