### История первая: Последний танец
Клуб в селе достраивали всем миром, но так и не открыли. Теперь в его пустующем зале только ветер гуляет, да изредка собираются девчата, когда провожают очередную подругу в город. Наталья стояла у окна, за которым чернела бескрайняя ночная степь, и слушала, как тихо всхлипывает магнитофон. Лена, та, что завтра уезжает, кружилась в центре зала одна. Её каблуки выбивали дробь по дощатому полу, и этот звук был громче любой музыки. Она танцевала не с воображаемым парнем, а со своей уходящей юностью. Здесь, в этом селе, для её танца не нашлось пары. Все парни, с кем она могла бы кружиться, давно разъехались по вахтам, по городам, по стройкам. А те, что остались, либо слишком молоды, либо уже пьют горькую от безысходности. Наталья смотрела на Лену и видела в ней отражение себя через год. В селе оставались только старики, да такие же, как они, девчонки, которые с тоской смотрели на пустующие скамейки у домов. Танцевать было не с кем. Жизнь замирала без мужского голоса, без крепких рук, без спора на крыльце. И когда Лена остановилась, запыхавшаяся и счастливая, она сказала то, что все и так знали: «Здесь не для кого наряжаться, Наташа. Тут даже зеркала скучают по нашей красоте». Наталья кивнула, чувствуя, как в груди разрастается холодная пустота, такая же огромная, как степь за окном.
### История вторая: Сенокос
Солнце вставало над горизонтом, обещая жаркий день, а на лугу уже кипела работа. Только работа эта была женской. Анна Петровна, которой давно перевалило за пятьдесят, ловко орудовала граблями, сгребая душистое сено. Рядом с ней, вороша валки, трудились её дочери и две соседки. Мужиков на покосе не было. Трактор, который должен был притащить грабли, стоял разобранный у старого сарая, и никто не мог его починить — тот, кто умел, уехал в район на заработки. Косили вручную, старой литовкой, которую точила сама Анна Петровна. Спины ныли, ладони были стерты в кровь, но дело двигалось медленно. Девчата перешучивались, но в их шутках сквозила горечь. Вспоминали, как раньше на сенокос выходила вся деревня — мужики с косами впереди, бабы с граблями за ними, а после работы — общий ужин у костра с байками и песнями под гармонь. Гармониста тоже не осталось. Теперь вместо песен — только свист ветра в траве да тяжелое дыхание женщин, которые тащили на себе всё хозяйство. Анна Петровна выпрямилась, приложила ладонь к спине и посмотрела на пустую дорогу, ведущую в село. Она ждала сына. Но сын писал редко и обещал приехать только на Новый год. Она понимала, почему он уехал — здесь для него не было ни работы, ни дома, который он мог бы построить для своей семьи, потому что невесты, которая согласилась бы жить в этом женском царстве, ему было не найти.
### История третья: Мост
Старый деревянный мост через речку давно требовал починки. Каждую весну его подтапливало, и доски гнили. Девушки, которым нужно было идти в школу в соседнее село, рисковали провалиться. И вот однажды, собравшись на посиделки, они заговорили об этом. Ольга, самая решительная, предложила: «А давайте сами починим?». Её подняли на смех. «Топор в руках держать не умеем», «доски где взять?». Но Ольга не унималась. Она нашла старый инструмент в сарае у деда, насобирала досок с заброшенных строек. И они принялись за дело. Неуклюже, со сбитыми пальцами и проклятиями, они пилили и прибивали. Со стороны это выглядело и трогательно, и нелепо. Проезжавший мимо на велосипеде старик покачал головой: «Эх, девки, где ж ваши-то мужики?». Его вопрос повис в воздухе. Их мужики были там, где работа не заканчивается с закатом, где можно заработать на машину и квартиру. А здесь оставались только они — женщины, вынужденные учиться быть и плотниками, и грузчиками, и главами семей. Мост они починили. Кривовато, на скорую руку, но ходить по нему стало можно. Вечером, уставшие, они сидели на перилах и смотрели на воду. Мост, соединяющий два берега, стал символом их новой жизни — жизни, где они сами себе и мужчины, и женщины. И от этого понимания на душе было горько и пусто.
### История четвертая: Клубника
У Светы было своё дело — она выращивала клубнику. Ягода росла крупная, сладкая, и на базаре в городе её брали нарасхват. Но работать одной было невыносимо трудно. Грядки тянулись на полгектара. Прополка, полив, сбор — всё ложилось на её плечи да на плечи её матери. Света мечтала о помощнике. Не просто о наёмном работнике, а о муже, с которым они вместе могли бы расширить хозяйство, поставить теплицы, завести свою машину для перевозок. Она смотрела на соседние участки, заросшие бурьяном, и знала их историю. Там тоже начинали женщины, но, не выдержав непосильного труда, бросали землю. По вечерам, валясь с ног, Света сидела на крыльце и смотрела, как за огородами садится солнце. Ей было двадцать пять, и она была одна. Парни, что приезжали на лето к бабушкам, клевали носом на её красоту и клубнику, но, узнав, что жить придется здесь, в деревне, и пахать от зари до зари, быстро исчезали. Им нужны были городские развлечения, а ей — крепкое хозяйство и семья. Однажды к ней приехал покупатель из города, молодой мужчина. Долго выбирал ягоду, разговорился. Света поймала себя на мысли, что смотрит на его руки — сильные, мужские, способные забить гвоздь и починить мотоблок. Но он уехал, увезя ящики с клубникой, и оставил после себя только запах бензина и чувство одиночества, которое с каждым годом становилось все гуще, как сироп, который она варила из переспевшей ягоды.
### История пятая: Районный Дом культуры
Афиша на двери сельского клуба гласила: «Танцы». Вечером в фойе собралось десятка два девчат, наряженных в лучшие платья. Они сидели вдоль стенки, как ласточки на проводе, и с надеждой смотрели на дверь. Гармонист, пожилой мужчина, перебирал лады, наигрывая что-то грустное. Ждали парней. Дверь скрипнула, вошли трое — двое подростков, прыщавых и нескладных, да местный тракторист, которому было уже под сорок. Он был женат, но жена его сидела тут же, в углу, и ревниво поглядывала по сторонам. Девчата переглянулись. Танцевать было не с кем. Музыка заиграла что-то бодрое, но никто не вышел в круг. Девчонки топтались поодиночке, делая вид, что им весело, что они просто отдыхают. Катя, самая смелая, подошла к трактористу и пригласила его, но тут же отскочила, наткнувшись на тяжелый взгляд его жены. Вечер был испорчен. Выходили на улицу курить, хотя никто не курил. Просто хотелось глотнуть свежего воздуха. Смотрели на звезды и мечтали о том дне, когда и они соберут чемоданы. В клубе было душно не от спертого воздуха, а от ощущения собственной ненужности. Для кого они красились? Для кого надевали туфли на каблуках, чтобы пройти по разбитой деревенской дороге? Они были цветами, которым некому было дарить свою красоту.
### История шестая: Молоко
Доярки на ферме вставали затемно. Работа была адская — холод, грязь, тяжелые бидоны. Раньше на ферме работали и мужики — скотники, механики. Но они разъехались, и теперь женщины тянули всё сами. Зоя Ивановна, бригадир, с больной спиной таскала корма, чинила автопоилки, разбиралась в доильных аппаратах, которые постоянно ломались. Она устала так, что по вечерам не чувствовала рук. Молодые доярки, глядя на неё, понимали: их будущее здесь — это вечная усталость и одиночество. Потому что мужчина, который придет с работы и скажет: «Отдохни, я сам управлюсь», — был мифом, персонажем из старых фильмов. Реальные мужчины либо пили, либо уезжали туда, где можно было не надрываться в навозе. На ферму приехал новый ветеринар, молодой парень, только после института. Девчата ожили, стали прихорашиваться, краситься даже под комбинезоны. Но парень оказался городским, тонким, он продержался месяц и уехал, сказав, что это «не его уровень». После его отъезда работа встала — женщины поняли, что ждать некого. Их удел — самим. И каждый вечер, возвращаясь домой, Зоя Ивановна проходила мимо заброшенных домов с заколоченными окнами. Когда-то там жили семьи, где муж был опорой. Теперь остались только женщины и молчаливые коровы, которым всё равно, кто их доит.
### История седьмая: Дорога в школу
Каждое утро трое девчонок — три сестры — шли три километра по проселку до школы, где ждал автобус. Осенью дорогу размывало так, что ноги вязли в грязи. Зимой заметало так, что они проваливались в сугробы по пояс. Идти было страшно — темно, пустынно, волки выли в лесу. Раньше их провожал отец, но он уехал на заработки в город, потом нашел там другую семью и перестал приезжать. Мать работала на двух работах и не могла их проводить. Старшая, Марина, чувствовала себя ответственной за младших. Она тащила их за руки, успокаивала, когда они плакали от страха и холода. Глядя на эту бесконечную дорогу, она поклялась себе, что, как только сможет, увезет сестер отсюда. Здесь не было защиты. Здесь каждая девочка с детства училась быть сильной, потому что рядом не было мужского плеча. Она видела, как их соседка, молодая учительница, мечтала выйти замуж и остаться в селе, но все разъехались. И она уехала тоже, сказав на прощание: «Здесь нельзя растить детей без отца. Здесь не из кого выбирать». Марина тогда не совсем поняла её слова, но сейчас, таща сестер через разбухшую от дождя колею, она начинала догадываться, что значит растить детей в мире, где мужчины — это лишь призраки из города, которые приезжают на праздники.
### История восьмая: Свадьба
В селе случилось событие — свадьба. Но жених был привозной, из райцентра. Невеста, Люба, светилась от счастья. Все девчата ей завидовали, хотя в глубине души каждая понимала, что это, скорее всего, её последний шанс уехать отсюда нормально, замужем. Гуляли всем селом. Бабки вытирали слезы: «Хоть одна пристроилась». Девки жались в углу, рассматривая дружков жениха — невзрачных, но, главное, живых и неженатых. Однако дружки пили много и косились на сельских девчат свысока, как на товар второго сорта. Тамада, тоже приезжий, старался вовсю, но чувствовалась фальшь. Во время традиционного танца невесты с подругами, когда она должна была бросить букет, в круг вышли все девушки села. Их было так много, что они заняли половину зала. Люба кинула букет, и его поймала самая молоденькая. Все захлопали, но радости в глазах девчонок не было. Они понимали: чтобы выйти замуж, им нужно либо уезжать, либо ждать чуда, которое вряд ли случится. Жених, глядя на эту толпу незамужних красивых девушек, шепнул своему другу: «Ничего себе, деревня-невест. Прямо как в сказке, только принцев нет». И был прав. Пир горой, а счастье врозь. Ночью, когда гости разъехались, и молодые укатили в город, в селе стало ещё тише, чем обычно. Ещё одна уехала. Ещё одна освободила место у окна, у которого вечерами сидят те, кто остался ждать.
### История девятая: Фельдшерский пункт
Молодой фельдшер, Ирина Николаевна, приехала в село по распределению. Она представляла себе романтику, тишину, благодарных пациентов. Реальность оказалась жестокой. Основными пациентами были старики и женщины. Женщины с гипертонией от непосильного труда, с больными суставами, с депрессией, которую она лечила валидолом и добрым словом. И ни одного молодого мужчины. Только дед Макар, который приходил померить давление и пожаловаться на жизнь. Ирина Николаевна быстро поняла, почему в этом селе так много одиноких женщин. Они пахали, как лошади, рожали детей, которых потом поднимали сами, и ждали. Ждали мужей с вахт, которые приезжали чужими. Ждали женихов, которые не приезжали вовсе. Однажды к ней пришла девушка с порезом на руке. Глубоким, опасным. Пока Ирина зашивала, девушка рассказала, что сама колола дрова и соскользнул топор. «А почему мужа не попросила?» — ляпнула Ирина и тут же прикусила язык. Девушка усмехнулась: «Нет мужа. Сама всё сама». Ирина смотрела на неё и видела сотни таких же. Ей стало страшно. Она поняла, что если останется здесь надолго, то тоже станет такой — сильной, выносливой и бесконечно одинокой. Через год она уехала, не выдержав этого женского молчаливого героизма, перед которым меркли все её медицинские навыки.
### История десятая: Заброшенный сад
За околицей цвел старый яблоневый сад. Когда-то за ним ухаживали, белили стволы, собирали урожай огромными корзинами. Теперь он одичал, яблоки падали на землю и гнили, наполняя воздух сладковатым запахом тлена. Вера часто приходила сюда, чтобы посидеть на траве и помечтать. Сад напоминал ей её собственную жизнь — цветущую, но никому не нужную. Ей было двадцать три, она была красива, умна, работала в местной администрации секретарем. Но вечерами она сидела одна в доме, который достался от бабушки, и слушала, как тикают часы. Она пыталась знакомиться в интернете, к ней даже приезжали двое. Но, увидев пустоту вокруг, разбитую дорогу и этот заброшенный сад, они быстро ретировались. Им нужны были кофейни и кино, а ей нужен был тот, кто увидит красоту в этом диком цветении. Вера смотрела на яблони, которые никто не опылял, и цветы которых осыпались без толку. Ей казалось, что она и есть такое дерево — полное сил, но бесплодное, потому что нет того, кто бы перенес пыльцу, кто бы разделил с ней это цветение. Сад умирал медленно, и вместе с ним умирала надежда Веры встретить здесь, в этой тишине, своё счастье. Она знала, что скоро и она уедет, оставив сад догнивать в одиночестве, как и тысячи других девушек, чьи сердца так и не дождались своих садовников.
### История одиннадцатая: Тишина
Раньше по утрам деревня просыпалась от разноголосого шума — петухи орали, трактора тарахтели, мужики перекрикивались через забор, собираясь на работу, дети галдели. Теперь утро встречало тишиной. Такой густой, что звенело в ушах. Старуха Манефа сидела на завалинке своего дома и слушала эту тишину. Она помнила времена, когда по этой улице свадьбы гуляли, когда на лавочках парни с девками сидели до полуночи, когда гармонь заливалась так, что стёкла дрожали. Теперь лавочки пустовали, краска на них облупилась. Изредка пройдет женщина с коромыслом или с ведром к колодцу, поздоровается и дальше спешит. Мужицких голосов не было слышно совсем. Исчезли споры, грубый смех, звук топора, лай собак, на которого хозяин прикрикнет. Тишина стала главным жителем села. Она заползала в дома, в души, в отношения. Женщины разговаривали вполголоса, словно боялись разбудить эту тишину или привлечь кого-то. Манефа думала о своих внучках, которые приезжали к ней только на каникулы, но ни за что не хотели оставаться. «Скучно тут у тебя, ба, тихо», — говорили они. И она понимала. Тишина — это отсутствие жизни. Это когда не слышно детского плача из соседнего дома (потому что нет детей), не слышно мужского кашля по утрам (потому что некому кашлять), не слышно песен под гитару. Тишина накрывала село тяжелым одеялом, и под этим одеялом задыхались женщины, которые остались здесь доживать свой век. А те, кто помоложе, бежали от этой тишины туда, где шумно, где есть он — мужской голос, пусть даже чужой, пусть даже в толпе.
### История двенадцатая: Почтальон
Почтальонка тётя Зина знала о селе всё. Она была единственной ниточкой, связывающей разбросанные по округе дома с большим миром. Сумка её была тяжела не столько от газет (их почти никто не выписывал), сколько от писем и переводов. Письма от сыновей и мужей, уехавших в город, переводы от дочерей, которые устроились на работу и присылали матерям деньги. Но были и другие письма — те, что она несла с замиранием сердца. Обратные. С городскими штемпелями и аккуратным женским почерком. Она знала их адресатов — матери, у которых дочери уехали на заработки или учёбу и не вернулись. В этих письмах было всё: тоска, редкие весточки, фотографии внуков, которых бабушки видели только на снимках, и просьбы не ждать обратно. Тётя Зина шла по селу и считала пустые дома. Заходила в один — там старушка с больными ногами, ждёт дочку из города, но дочка приезжает только на Покров. В другой — молодая женщина с двумя детьми, муж в тюрьме, живёт одна, крутится как может. В третий — три сестры, все уже за тридцать, никто не замужем, хозяйство ведут сообща, потому что поодиночке не вытянуть. Тётя Зина вздыхала, протягивала им квитанции на переводы или письма и шла дальше. Она чувствовала себя не просто почтальоном, а сборщицей чужих судеб. И каждый раз, проходя мимо покосившегося сельсовета, где висела карта района с отметками о населении, она думала: вот здесь должны были быть крестики — мужские. А их нет. Стерлись. Как и сами мужики. Сгинули в городах, в авариях, в пьянстве, в безвестности. А бабы остались. Терпеливые, молчаливые, ждущие. Но и их терпение не вечно. Тётя Зина это знала лучше всех — она носила им не только письма, но и извещения о смерти тех, кого ждали, да так и не дождались.
### История тринадцатая: Сельсовет
Кабинет главы сельсовета, Елены Васильевны, напоминал штаб в осажденной крепости. На стене — карта района с разноцветными флажками. На столе — кипа заявлений. И почти все от женщин. Заявления на пособия, на субсидии, на оформление земли, на разрешение на строительство (которое они затевали сами), на развод. Последних было особенно много. Елена Васильевна принимала женщин, выслушивала их истории и всё больше убеждалась: село держится только на них. Мужчины либо в городах, либо в могилах, либо в запое. Те немногие, что остались, — либо слишком стары, либо слишком немощны, либо просто не хотят ничего менять. К ней пришла молодая женщина с просьбой помочь оформить кредит на покупку трактора. Сама. Одна. С маленьким ребенком на руках. Елена Васильевна смотрела на неё и думала: где её мужик? В городе, на заработках? Или вообще бросил? Второй вопрос задавать не стала — и так ясно. В окно кабинета была видна главная площадь села. Когда-то здесь по вечерам собиралась молодёжь, гуляли, смеялись. Теперь площадь пустовала, лишь изредка проходила старуха с клюкой или пробегала собака. Елена Васильевна оформляла документы, ставила печати и чувствовала, как вместе с этими бумагами из села утекает жизнь. Женщины получали поддержку, но получали они её от государства, а не от мужчин. И это было неправильно, неестественно, больно. Она думала о своей дочери, которая училась в городе и звала её переехать. Елена Васильевна сопротивлялась, но всё чаще ловила себя на мысли, что и ей здесь не за кого держаться. Муж давно умер, а новый... где его взять? В этом селе, где мужиков почти не осталось, она была и царём, и военачальником, и нянькой. И очень устала от этого.
### История четырнадцатая: Кузница
Кузница на краю села стояла закрытой уже лет пять. Старый кузнец, дед Кузьма, умер, а молодых не нашлось. Железо ржавело, меха молчали, горн остыл. А без кузницы в деревне — как без рук. Лемех у плуга сломался — вези в район за сорок километров. Подкова отлетела — ищи того, кто прибьёт. Коней почти не осталось, но те, что были, ходили неподкованными, портили копыта. Женщины приспособились — чинили инвентарь кто чем мог: проволокой, скотчем, молитвой. Но железо не терпит суеты. Им нужны были мужские руки, умеющие держать молот. Света, у которой было своё небольшое хозяйство, каждый раз, проходя мимо закрытой кузницы, вспоминала отца. Он был не кузнецом, но мог починить всё — от розетки до мотоцикла. Теперь его нет. И таких, как он, нет. Остались только женщины с их хрупкими руками, которые вынуждены были становиться сильными. Она попробовала сама научиться варить — купила дешёвый инвертор, смотрела видео в интернете. Получалось плохо, швы шли криво, металл прожигала. Но деваться было некуда. Варила кое-как, держа маску в одной руке и электрод в другой, чувствуя себя неловко и неумело. Проезжавший мимо старик на велосипеде остановился, покачал головой: «Эх, дочка, не женское это дело». Она огрызнулась: «А мужского нет, дед. Некому». И продолжила варить, обжигая руки и сдерживая слёзы отчаяния. Кузница стояла мёртвым памятником ушедшей эпохе, когда мужчина был творцом, а женщина — хранительницей. Теперь женщины пытались быть и теми, и другими, но железо не обманешь — оно требовало настоящей силы.
### История пятнадцатая: Автобус
Рейсовый автобус «Село — Райцентр» ходил два раза в день. Утром и вечером. И почти всегда был полон. Пассажирами были в основном женщины. Ехали в город кто за чем: кто за продуктами, кто за справками, кто за тканью, кто просто проветриться. Мужчин в автобусе почти не было — только дед, который ездил на базар продавать мёд, да изредка подвыпивший тип, которого везли к родственникам, чтоб проспался. Водитель, дядька Володя, знал всех в лицо. Он вёз их много лет и видел, как меняются пассажирки. Сначала молодые, весёлые, едут в город на танцы или в кино. Потом постарше, с сумками, озабоченные. Потом совсем взрослые, с усталыми глазами, едут к детям, которые уже сами живут в городе. А потом и их лица исчезали — они перебирались к детям насовсем. Автобус был как река, уносящая женские судьбы из села. Дядька Володя любил свою работу, но иногда ему становилось тоскливо. Он вёз их, но обратно привозил немногих. Особенно молодых. Смотрел в зеркало заднего вида на заполненный салон и думал: «Эх, девки, девки. Куда же вы? А мужики где?». Ответ знал, но вслух не говорил. Останавливался на конечной, в райцентре, открывал двери, и они высыпа́ли из автобуса, как горох из мешка, и разбегались по городу, растворяясь в нём, как сахар в чае. Он ждал вечернего рейса, надеясь увидеть знакомые лица. Но часто возвращался с полупустым салоном. Те, кто уезжал утром в город «по делам», часто оставались там насовсем. Звонили вечером матерям: «Мам, я тут работу нашла, остаюсь пока». И мать потом ехала к ним одна, в этом же автобусе, чтобы проведать, а потом вернуться обратно в пустой дом. Дядька Володя крутил баранку и чувствовал себя лодочником, перевозящим души через реку забвения.
### История шестнадцатая: Школа
В школе села оставалось всего три класса. Первый, третий и пятый. Учительница, Нина Петровна, вела сразу все предметы. Детей было мало, и почти все — девочки. Мальчики рождались редко, а те, что рождались, часто болели или уезжали с матерями в город, где была лучше медицина. Класс был похож на цветник — одни девчонки, с косичками, бантами, серьёзными глазами. Они сидели за партами, писали палочки и крючки, учили стихи. А Нина Петровна смотрела на них и думала об их будущем. Кем они вырастут? Где будут жить? Кого полюбят? В селе для них не было мальчиков-ровесников. В соседних сёлах — тоже дефицит. Они обречены либо уехать, либо остаться и жить в одиночестве, как их матери и бабушки. На уроке труда Нина Петровна учила их не только вышивать и готовить, но и забивать гвозди, чинить розетки, менять прокладки в кранах. Матери просили: «Научи их всему, Нина Петровна. Самим придётся». И она учила. Девочки старательно стучали молотками, попадая себе по пальцам, учились паять и сверлить. Это было грустное зрелище — маленькие женщины, готовящие себя к жизни, где не будет мужского плеча. На перемене они играли в дочки-матери, но роль папы доставалась либо плюшевому мишке, либо никому. Нина Петровна смотрела в окно на пустую спортплощадку, где раньше мальчишки гоняли мяч, и сердце её сжималось. Школа готовила детей к жизни, но жизнь эта была перекошена, лишена половины красок, половины голосов, половины судеб.
### История семнадцатая: Дорога домой
Вечерело. По пыльной дороге от остановки шла девушка. Она приехала погостить к матери на выходные. В руках — лёгкая сумка, в голове — мысли о городе, об учёбе, о парне, который там остался. Она шла и смотрела по сторонам, и с каждым шагом настроение падало. Пустые дома с заколоченными окнами, заросшие бурьяном огороды, покосившиеся заборы. Тишина. Ни души. Только где-то лает собака да кудахчут куры. Она вспоминала своё детство: как они бегали с подружками по этой улице, как мальчишки дразнили их, как пахло свежим хлебом из пекарни (теперь её нет), как вечерами собирались у клуба. Сейчас клуб закрыт, пекарня сгорела, мальчишки разъехались. Остались только старухи на лавочках, которые провожают её долгими взглядами. Она подошла к дому матери. Мать вышла на крыльцо, обняла, всплакнула. В доме было чисто, уютно, пахло пирогами. Но мать была одна. Отец умер два года назад. Брат в городе, женился, приезжает редко. Мать крутится одна — огород, куры, порядок. Она бодрится, но видно, как тяжело ей даётся одиночество. Вечером сидели на кухне, пили чай. Мать расспрашивала про город, про учёбу, про того самого парня. А потом вздохнула и сказала: «Хорошо, что ты там. Здесь тебе делать нечего. Одна тоска». Девушка промолчала, но в душе кольнуло. Она любила это село, любила запах полыни и скошенной травы, любила речку и лес. Но остаться здесь... Нет. Остаться здесь — значит обречь себя на одиночество, на жизнь без любви, без семьи. Потому что здесь просто нет мужчин. Им негде взяться. На следующий день она уехала обратно в город. Мать махала ей вслед с крыльца, маленькая, одинокая, и ветер трепал её седые волосы. Девушка смотрела в окно автобуса на удаляющееся село и обещала себе приезжать чаще. Но в глубине души знала: она больше никогда сюда не вернётся насовсем.
### История восемнадцатая: Колодец
Колодец в центре села был местом встреч. Раньше здесь всегда было людно — бабы с вёдрами, мужики, покуривающие, ребятня, вертящаяся под ногами. Теперь к колодцу ходили только за водой. И ходили те же бабы. Молчаливые, озабоченные, спешащие по делам. Остановиться, поговорить, посмеяться было некогда, да и не с кем. Мужики исчезли, а без них и разговоры стали другими — короче, практичнее, без огонька. Молодая женщина, Настя, крутила ворот, поднимая ведро. Ведро было тяжёлое, она напрягалась, и на лбу выступала испарина. Рядом стояла старуха, ждала своей очереди. «Эх, тяжело тебе, дочка», — сказала старуха. «Ничего, привыкла», — ответила Настя. И это было правдой. Она привыкла таскать воду, колоть дрова, топить печь, чинить проводку. Привыкла к тому, что в доме нет мужского голоса, нет крепкого плеча. Привыкла к одиночеству. Но иногда, глядя в тёмную глубину колодца, она видела там своё отражение и думала: а что дальше? Так и будет всю жизнь одна, с этим ведром, с этой тяжестью? Колодец был символом жизни, воды, которая всему начало. Но вода эта доставалась женщинам слишком дорогой ценой — ценой их молодости, красоты, надежды. Настя подняла ведро, поставила на сруб, перевела дух. Где-то далеко, за лесом, гудел поезд. Туда, в город, увозили судьбы. Она могла бы уехать. Но здесь была мать, хозяйство, память. И призрачная надежда, что однажды к колодцу подойдёт Он. Тот, кому она уступит тяжёлую ношу. Но колодец был пуст не только внутри — пуст был и горизонт, на котором не появлялось мужских фигур.
### История девятнадцатая: Пожар
Осенью случилась беда — загорелся дом на краю села. Старый, деревянный, сухой, как порох. Полыхнуло мгновенно. Хозяйка, баба Шура, выскочила в чём была, закричала. Сбежались бабы. Мужиков, как всегда, не было. Кто-то побежал звонить в пожарку, кто-то пытался таскать воду из колодца вёдрами — капля в море. Огонь ревел, пожирал дом на глазах. Женщины метались, кричали, плакали. Пытались хоть что-то спасти, но сил не хватало. Нужны были мужские руки, чтобы выбить двери, вытащить тяжёлые сундуки, залезть на крышу. Никого. Только бабы с вёдрами, которые не могли достать до пламени. Приехала пожарная машина из райцентра, но, пока ехала, дом догорел почти до основания. Баба Шура сидела на земле, смотрела на пепелище и тихо выла. Женщины стояли вокруг, молчали. И в этом молчании было больше укора, чем в любых словах. Укора судьбе, укора мужчинам, которые уехали, оставив их без защиты. Пожарные, уставшие и злые, сворачивали рукава. Старший покачал головой: «Эх, деревня. Ни одного мужика. Всё сами». Сказал и уехал. А женщины остались с бабой Шурой, с её горем и с ощущением собственного бессилия. Они не могли отстроить дом — им нужны были плотники, нужны были руки, нужны были мужчины. Баба Шура уехала к дочери в город через неделю. Ещё один дом осиротел. Ещё одна женщина покинула село, потому что жить здесь без мужской защиты стало невыносимо страшно.
### История двадцатая: Проводы
Опять проводы. Опять девчонка собрала чемодан и уезжает в город. На этот раз — Катька, самая младшая из тех, кто ещё держался. Провожали всем селом, то есть всеми оставшимися бабами. Стол накрыли прямо на улице, под старой берёзой. Пили чай с пирогами, вспоминали Катьку маленькой, желали ей счастья. Катька улыбалась, но глаза были на мокром месте. Она не хотела уезжать. Здесь её дом, её мать, её подруги. Но здесь не было будущего. Не было парня, за которого можно выйти замуж. Не было работы, которая прокормит. Не было ничего, кроме тоски и бесперспективности. Мать её, тётя Нюра, держалась молодцом, не плакала, только губы кусала. Она знала, что дочь права. Что нечего ей здесь ловить. Что лучше уж в город, чем здесь киснуть в одиночестве. Но как же тяжело отпускать! После застолья Катька пошла прощаться с селом. Обошла все знакомые места — речку, лес, школу, клуб. Смотрела на всё и запоминала, потому что знала: вернётся она сюда только в гости. Вечером подъехало такси из райцентра (автобус уже не ходил). Катька обняла мать, обняла подруг, села в машину. Женщины стояли вдоль дороги и махали ей вслед. Машина скрылась за поворотом, и тишина стала ещё гуще. Тётя Нюра постояла, потом развернулась и пошла в дом. Ей ещё корову доить. А женщины всё стояли и смотрели на пустую дорогу. Ещё одна уехала. Ещё одна. Скоро здесь останутся только старухи, которые никуда не денутся. И дорога, по которой больше никто не приедет.