Стальное лезвие охотничьего клинка со скрежетом скользило по толстому тросу, оставляя лишь мелкие зазубрины. Игнат Матвеевич сильно притомился, натирая до ссадин озябшие пальцы, а над ним, мерно раскачиваясь на толстом суку пихты, висел огромный черный волк.
Весенняя тайга дышала сыростью и прелой хвоей. Под резиновыми сапогами пенсионера чавкала раскисшая земля. Волк не скулил и не дергался. Он просто смотрел на человека потускневшими янтарными глазами, в которых застыло абсолютное смирение. Задние лапы хищника едва касались земли. Шерсть свалялась от земли, на боках виднелись темные следы — зверя явно долго гоняли и обижали, прежде чем затянуть петлю.
На шее у него болталась неровная деревяшка с выжженной надписью: «Слишком дикий. Пусть висит».
— Давай, милый, потерпи, — шептал Игнат Матвеевич, наваливаясь всем весом на рукоять инструмента. — Еще немного.
Трос лопнул с резким металлическим щелчком. Огромное стокилограммовое тело рухнуло на влажный мох. Старик не удержался на ногах и осел рядом, пытаясь перевести дух. Зверь лежал неподвижно. Лишь по тому, как он изредка вздрагивал, было понятно, что он еще здесь.
Вдруг метрах в тридцати, за густыми еловыми лапами, громко хрустнула ветка.
Игнат резко обернулся. В серой мгле тумана стоял высокий мужской силуэт. Человек не прятался, он наблюдал. Тяжелый, давящий взгляд словно сверлил спину пенсионера.
— Эй! — крикнул старик, поднимаясь. — Выходи!
Но тайга ответила лишь шумом ветра. Силуэт качнулся и растворился между деревьев.
Дорога до старого бревенчатого дома на окраине таежного поселка заняла три часа. Игнат Матвеевич соорудил из толстых веток и своей брезентовой штормовки волокуши. Он тащил зверя, натирая плечи лямками, проваливаясь в талый снег и каждую минуту ожидая, что сердце не выдержит. Ему шел семьдесят второй год, и после того как супруги не стало, он жил один, перебиваясь пенсией и огородом.
В избе пахло сушеными травами и золой. Старик перевалил волка на старый ватный матрас возле печи. Зверь не сопротивлялся, когда Игнат промывал тяжелые повреждения на шее и накладывал мазь.
Первые три дня хищник даже не поднимал головы. Он отказывался от воды, отворачивался от миски с мясным бульоном и только изредка делал неглубокие вдохи.
На четвертый день дверь в избу распахнулась. На пороге стояла Нина Васильевна — местный ветеринар, строгая женщина в пуховике не по размеру и с потертым медицинским саквояжем в руках.
— Игнат, ты на старости лет рассудок потерял? — с порога заявила она, проходя в комнату и стягивая резиновые сапоги. — Вся улица гудит. Говорят, ты лесного жителя в дом приволок.
— Приволок, Нина, — старик подкинул в печь березовое полено. — Не мог я мимо пройти. Его на стальной трос подвесили. Мучили.
Ветеринар подошла к матрасу. Волк тут же открыл глаза и глухо зарычал, пытаясь приподняться на передних лапах.
— Тихо, тихо, серый, я не трону, — мягко произнесла женщина, останавливаясь. Она внимательно осмотрела зверя издалека, затем перевела тяжелый взгляд на Игната. — Трос, говоришь? И дощечка висела?
— Висела.
— Это Трофим, — Нина Васильевна присела на табурет и устало потерла переносицу. — Больше некому. У нас только он такие капканы ставит. С тех пор, как пять лет назад случился тот страшный несчастный случай на дороге, и его жены не стало, мужик рассудком помутился. Глушит крепкие напитки литрами, а потом идет в лес злость срывать на всем живом.
— Я догадывался, — кивнул старик. — В лесу за мной кто-то наблюдал.
— Избавляйся от него, Игнат. Окрепнет — в лес уведи. Если Трофим узнает, что ты его добычу увел, он тебе избу спалит. Он же невменяемый.
Но увести зверя не получилось. Волк, которого старик стал называть Чернышом, восстанавливался медленно. Прошла еще неделя, прежде чем он начал неуверенно бродить по комнате, прихрамывая на заднюю лапу. Между человеком и хищником установился странный бытовой ритм. Игнат чинил сети, бормоча себе под нос новости из старых газет, а Черныш лежал у его ног, внимательно слушая хриплый голос.
Спокойствие рухнуло в одно промозглое утро. Игнат вышел на крыльцо за дровами и остолбенел. Вся входная дверь была исполосована глубокими царапинами. А прямо по центру красовалась вырезанная острым краем надпись: «Животное мое. Готовься».
Старик провел мозолистым пальцем по свежим стружкам. Трофим приходил ночью. Ходил вокруг дома, слушал.
Днем Игнату понадобилось спуститься к реке за свежей водой — колодец на участке совсем заилился. Черныш увязался следом, игнорируя попытки старика загнать его обратно в дом. Зверь шел медленно, тяжело переваливаясь, но ни на шаг не отставал от хозяина.
Берега весенней реки размыло. Бурный поток нес ветки, куски льда и разный сор. На самом краю обрыва, свесив ноги, сидел соседский мальчишка Рома — семилетний пацан, вечно предоставленный сам себе, пока его мать Даша работала на двух сменах в местном магазине.
— Рома! — крикнул Игнат Матвеевич, бросая пластиковые ведра на землю. — А ну отойди от края, там подмыло всё!
Мальчик вздрогнул, резко вскочил, и земляной карниз под его ногами с хлюпаньем просел. Рома взмахнул руками и молча полетел вниз, прямо в ревущую ледяную воронку.
Игнат бросился к обрыву, но суставы предательски свело. Он понимал, что не успеет.
В ту же секунду мимо него метнулась огромная черная тень. Волк оттолкнулся от влажной травы. Он прыгнул не за мальчиком, а наперерез, врезавшись в земляной склон чуть ниже. Хищник успел схватить зубами плотную куртку Ромы в воздухе и всем своим весом придавил ребенка к узкой глинистой кромке у самой воды.
Задние лапы Черныша сорвались в бурлящий поток. Он сильно напрягся, когтями передних лап вгрызаясь в мокрую землю, чтобы не дать течению утащить их обоих.
Игнат Матвеевич рухнул на колени, перегнулся через край и схватил Рому за капюшон. С нечеловеческим усилием вытянул мальчишку наверх. Затем протянул черенок от лопаты Чернышу. Зверь вцепился в дерево зубами, старик потянул, и хищник тяжело вывалился на безопасную траву, часто вдыхая воздух.
Рома сидел на земле, размазывая по лицу слезы и землю, а потом вдруг потянулся и обнял мокрую шею волка. Зверь замер, но не отодвинулся.
Вечером погода сошла с ума. Завыл ледяной ветер, с неба повалил густой мокрый снег, облепляя окна белой коркой. Игнат сидел за столом, наливая горячий чай, когда Черныш вдруг резко поднялся. Весь зверь подобрался и напрягся. Он шагнул к двери и издал низкий, вибрирующий рык, от которого в комнате задребезжала посуда.
Стук был такой силы, что с потолка посыпалась штукатурка.
— Открывай, старый! — раздался с улицы нетрезвый, срывающийся голос Трофима. — Я знаю, что он у тебя!
— Иди домой, Трофим! — крикнул Игнат, поднимаясь и нащупывая у печи тяжелую чугунную кочергу. — Нет тут твоей добычи!
— Ах ты, пень трухлявый!
Раздался оглушительный звон. Трофим не стал ломать крепкую дубовую дверь. Он с размаху приложился тяжелой металлической штуковиной по окну. Осколки брызнули в комнату, усыпая пол. Ветер ворвался внутрь, мгновенно задув керосиновую лампу. В проеме показалось перекошенное от злобы лицо браконьера. От него невыносимо разило чем-то забористым.
— «Отдай зверя, дед, или ляжешь рядом!» — орал браконьер, замахиваясь тяжелой железкой и пытаясь перелезть через высокий подоконник. — Я его три дня по болотам гонял!
Мужик был огромным, широким в плечах. Он подтянулся и почти влез в избу. Игнат Матвеевич перехватил кочергу двумя руками, готовясь дорого продать свою жизнь.
Но вмешаться не успел.
Черныш не стал прыгать на шею. Он дождался, пока Трофим перекинет ногу через раму, и всей своей массой молча сшиб человека в грудь.
Трофим охнул, выпустил монтировку, потерял равновесие и с громким треском вывалился спиной наружу, прямо на обледенелые ступени крыльца. Он скатился вниз, плюхнувшись в жидкую жижу двора. Черныш поставил передние лапы на подоконник, оскалил клыки и издал густой, раскатистый рык, перекрывающий вой метели.
Во дворе замелькали фонарики. Соседи, услышав звон и крики, бежали на помощь. Первым ворвался местный участковый Костя, молодой, но крепкий парень. Он скрутил барахтающегося в земле Трофима, защелкнув наручники.
— Доигрался, — переводя дыхание, произнес участковый, поднимая дебошира. — Угроза здоровью, проникновение, порча имущества. Пошли, там проспишься, а завтра с тобой по-другому заговорят.
Трофим обмяк, со страхом косясь на разбитое окно, где темным монолитом возвышался волк.
Когда двор опустел, а соседи помогли забить окно плотным куском фанеры, в доме наконец стало тепло. Игнат Матвеевич налил в миску остатки тушенки с кашей, поставил на пол и опустился на скрипучий табурет.
Черныш подошел к еде, но есть не стал. Он подошел к старику, положил тяжелую лобастую голову ему на колени и шумно выдохнул. Игнат положил ладонь на жесткую шерсть, слушая, как за окном бессильно воет буря. В старом доме на краю поселка больше не было одиноко.
Спасибо за ваши лайки и комментарии и донаты. Всего вам доброго! Буду рад новым подписчикам!