За пятнадцать лет в купе я видел как рожают, как умирают, как варят суп на примусе на третьи сутки пути. И молчал. Потому что работа. Потому что так принято.
Больше не буду.
Что происходит пока вы спите
Поезд отправился, проводник закрылся в своем купе — и пассажиры думают что он отдыхает. Нет.
Я работал на маршруте Москва — Владивосток. Шесть суток в дороге. За это время надо проверить билеты у двухсот человек, выдать белье, убрать вагон четыре раза, не спать на остановках, заполнить документы и при этом улыбаться.
Первые три года я думал что привыкну. Не привык.
В рейс уходишь в воскресенье, возвращаешься в субботу. Дома — двое суток. Потом снова в рейс. Жена моя говорила: «Ты приезжаешь как чужой и уезжаешь как чужой». Она была права.
Один знакомый спрашивал: как вообще можно столько работать? Я не знал как объяснить. Это не то что просто много — это другое. Ты как будто выпадаешь из обычного времени. Едешь — и мир за окном живет без тебя.
Пассажиры, которых я запомнил
Всякое было. Я видел как люди рожали в поезде — дважды. Видел как умирали — три раза. Однажды мужик в соседнем купе поставил примус и начал готовить суп. На третьи сутки пути. Просто достал из рюкзака примус, крупу, банки и начал варить.
Я открыл дверь. Говорю: вы что делаете?
Он поднял на меня спокойные глаза.
— Суп, — говорит. — Хотите?
Мы поговорили. Оказался геолог, ехал на Сахалин. Сказал что в экспедиции готовит именно так. Просто забыл что едет не в экспедиции.
Суп был хороший, кстати.
Про чай и деньги
Люди думают что в плацкарте все включено. Нет.
Чай — за деньги. Постельное — за деньги. Розетка работает не везде — нет. Кондиционер ломается — да, бывает. Туалет перекрыт на санитарную зону — да, это правило, не придумка проводника.
Я объяснял это людям снова и снова, тысячи раз. Иногда вежливо, иногда уже не очень. На пятый год начал замечать что говорю одними и теми же фразами. Слово в слово. Как автоответчик.
Это был знак что надо что-то менять. Я не поменял — просто продолжал.
Зарплата проводника — около тридцати пяти тысяч в месяц на тот момент. За шесть суток в движущемся вагоне, почти без сна. Я подсчитал однажды: за рейс Москва — Владивосток я спал суммарно часов восемнадцать. За шесть суток. Это чуть больше трех часов в ночь.
На третьи сутки начинается что-то странное. Все немного плывет. Не сильно — просто слегка едет, и ты это чувствуешь. Стоишь в тамбуре на какой-нибудь станции в три ночи, смотришь как грузят что-то в соседний вагон, и думаешь: где я вообще? Омск? Новосибирск? Красноярск?
Потом смотришь на табличку на перроне. Омск. Ну хорошо, Омск.
Многие спрашивали: зачем ты вообще это делаешь?
Честно не знаю. Затягивает. Дорога затягивает по-своему. Я знал проводников которые отработали двадцать пять лет и говорили что не представляют другой жизни. Я их не понимал первые пять лет. К десятому — начал понимать.
Что творится за закрытой дверью
Люди в поезде раскрываются. Это странный эффект — когда ты едешь двое-трое суток с незнакомыми людьми, стены куда-то деваются. Через сутки купе превращается почти в гостиную. Делятся едой, рассказывают про жизнь, иногда плачут. Я видел как незнакомые люди обнимались на прощание на последней станции — хотя три дня назад не знали друг друга.
Расскажу вам про купе №6 на маршруте Москва — Новосибирск, ноябрь 2019-го. Там ехали четыре человека: пожилая учительница из Омска, молодой программист с ноутбуком, семейная пара средних лет и их кот в переноске.
Кот не был оформлен. Это нарушение.
Я зашел с проверкой. Кот сидел на столике и смотрел на меня. Учительница смотрела на меня. Программист смотрел в ноутбук.
Пара молчала.
Я посмотрел на кота. Кот посмотрел на меня.
— Документы на животное есть? — спросил я.
— Нет, — говорит женщина. — Он маленький.
Кот был размером со средний рюкзак.
Я закрыл дверь и пошел дальше. Иногда правильное решение — просто не замечать.
Почему я ушел
Меня часто спрашивают: а что самое тяжелое в этой работе? Я думал над этим долго.
Не ночи без сна. Не скандальные пассажиры — их было процентов пять, остальные нормальные люди. Не маленькая зарплата.
Самое тяжелое — это когда ты приезжаешь домой и не можешь остановиться. Дочка просит поиграть, а ты сидишь на кухне и смотришь в стену. Жена разговаривает — ты киваешь, но не слышишь. Тело дома, а голова еще где-то между Уралом и Сибирью.
Мой коллега Серега, с которым мы работали лет семь, сказал однажды точно: «Мы не живем — мы курсируем». Говорил про то что между рейсами ты не отдыхаешь, ты просто ждешь следующего рейса.
В 2023-м я сдал форму и написал заявление. Не из-за пассажиров — с ними как раз все было нормально. Люди в поездах часто оказываются лучше чем в обычной жизни. Дорога что-то с ними делает — снимает защиту что ли.
Ушел из-за системы. Из-за бумаг которые плодились год от года. Из-за проверок которые случались на каждой крупной станции. На пятнадцатый год я стал бояться рейсов — не дороги, не пассажиров, а именно рейсов как таких.
Когда начинаешь бояться своей работы — пора уходить.
Сейчас живу в Туле, работаю в автосервисе. Тихо. Никуда не еду.
Но иногда слышу как где-то вдалеке гудит поезд — и что-то внутри сжимается. Не знаю хорошо это или плохо. Просто так бывает.