— Ну вот смотри, Марин, этот вариант фасадов, конечно, дороже, но мама говорит, что он вечный. Эмаль, не пленка какая-нибудь. И цвет «шампанское» ей идеально под обои подходит. Я уже сказал бригадиру, что мы берем этот, так что завтра нужно будет аванс перекинуть. Скинешь мне на карту с утра?
Виталий сидел за кухонным столом, заваленным глянцевыми каталогами, образцами искусственного камня и распечатками смет. Он даже не поднял головы, когда Марина вошла в кухню, уставшая после десятичасового рабочего дня, бросив сумку с ноутбуком прямо на пол у входа. Он тыкал пальцем в какую-то брошюру, где красовалась кухня, по стоимости явно превышающая годовой бюджет небольшого африканского государства, и говорил об этом с такой будничной легкостью, словно просил купить хлеба к ужину.
Марина замерла, не донеся стакан воды до рта. Она медленно перевела взгляд с довольного лица мужа на разложенные бумаги. В смете жирным шрифтом была выделена итоговая сумма. Цифра была внушительной. Она почти копейка в копейку совпадала с той суммой, что упала ей на счет вчера вечером — годовая премия за закрытие сложнейшего международного проекта, над которым она корпела, забыв про сон и выходные.
— Скину? — переспросила она, чувствуя, как усталость моментально сменяется холодной, колючей злостью. — С чего вдруг? У тебя зарплата пятого числа, а сегодня двадцатое. Ты же говорил, что у тебя на карте три тысячи осталось до получки. Откуда ты собрался кидать аванс за итальянскую эмаль?
Виталий наконец оторвался от каталога и посмотрел на жену с легким недоумением, словно она спросила, зачем зимой надевать шапку.
— Да при чем тут моя зарплата? Я про твою премию. Ты же вчера сама сказала, что деньги пришли. Вот как раз и хватит. Там кухня под ключ выходит тысяч триста пятьдесят, плюс техника еще сотка. Ну, может, еще полтинник добавить придется на мелочи, но это я уже с кредитки перехвачу, если что. Мама давно мечтала о нормальной кухне, а тут юбилей, пятьдесят пять лет. Грех не порадовать.
Он снова уткнулся в бумаги, помечая что-то карандашом. Для него вопрос был решен. Деньги есть — значит, их можно тратить. Тот факт, что деньги заработал не он, в его картине мира роли не играл. Они же семья.
Марина поставила стакан на стол с таким стуком, что образцы камня подпрыгнули.
— Я должна отдать свою годовую премию на ремонт твоей маме?! А у неё ничего не слипнется?! Ты сам в этот дом ни копейки не принес, а теперь хочешь мои деньги раздавать своей родне?! Пусть твоя мамаша клеит обои на свою пенсию, а я еду в отпуск одна! — возмущалась жена, когда муж потребовал профинансировать каприз свекрови.
Виталий отложил карандаш. Его лицо вытянулось, а брови поползли вверх. Он ожидал чего угодно — споров о цвете столешницы, обсуждения сроков, но никак не отказа в финансировании.
— Марин, ты чего начинаешь? — голос его стал ниже, в нем прорезались нотки раздражения. — Какой отпуск? Какой «одна»? Я матери уже пообещал. Она старую мебель уже соседям на дачу отдала, завтра вывозят. У нас бригада заходит в понедельник. Ты хочешь, чтобы я перед матерью и работягами треплом выглядел? Я слово дал.
— Ты дал слово, рассчитывая на мой карман, Виталик, — Марина прошла в коридор, открыла шкаф-купе и с грохотом вытащила оттуда большой дорожный чемодан на колесиках. — Это называется не «дал слово», а «продал шкуру неубитого медведя». Ты меня спросил? Ты со мной посоветовался, прежде чем изображать из себя богатого сыночка-благодетеля?
Она прикатила чемодан в центр гостиной, распахнула его и начала методично, без суеты, укладывать вещи. Летние платья, купальники, шляпу. Виталий выскочил из кухни, сжимая в руке смету, как вещественное доказательство своей правоты.
— Да что тут советоваться?! — он развел руками, искренне не понимая причины конфликта. — Деньги в семье общие! Появилась крупная сумма — надо закрывать глобальные вопросы. Ремонт у мамы — это глобально. Она в этой разрухе живет с тех пор, как отец умер. А твой отпуск... Ну, съездишь ты на неделю, проешь, пропьешь эти деньги, и что останется? Загар, который через месяц слезет? А кухня — это на века. Это вложение!
— Вложение во что? — Марина на секунду остановилась, держа в руках стопку футболок. — В квартиру, которая мне не принадлежит? В комфорт женщины, которая ни разу не поздравила меня с днем рождения без напоминания? Виталик, очнись. Я работала на этот бонус год. Я три месяца приходила домой, когда ты уже спал. Я терпела истерики заказчиков, я жила на кофе и энергетиках. Я заработала этот отдых. Я его оплатила. Бронь отеля и билеты у меня на почте. Вылет послезавтра.
Виталий побагровел. Он шагнул к чемодану, словно хотел захлопнуть его, но наткнулся на ледяной взгляд жены и остановился.
— Ты купила путевку? Без меня? — он почти задыхался от возмущения. — То есть, пока я планирую, как улучшить жизнь родного человека, ты втихаря тратишь семейный бюджет на развлечения? Ты вообще нормальная? Отменяй. Сейчас же звони и отменяй. Скажешь, форс-мажор. Вернут если не всё, то хотя бы часть. На технику хватит.
Марина аккуратно уложила футболки и взялась за обувь.
— Семейный бюджет, Виталик, это то, что мы складываем в тумбочку с твоих тридцати тысяч и моих ста. И эти деньги уходят на еду, коммуналку и твой бензин. А премия — это мой личный бонус за мои личные заслуги. И я не собираюсь отменять пятизвездочный отель на первой линии ради того, чтобы Антонина Павловна варила борщи на индукционной плите за восемьдесят тысяч. У неё пенсия есть? Есть. Ты работаешь? Работаешь. Вот и скидывайтесь. Возьми кредит, раз ты такой любящий сын.
— Мне не дадут кредит! — рявкнул Виталий, отшвыривая смету на диван. Бумаги разлетелись по полу. — Ты же знаешь, у меня кредитная история испорчена после того случая с машиной! И зарплата у меня «серая», мне ни один банк нормальную сумму не одобрит. Поэтому я на тебя и рассчитывал! Мы же одна команда! Жена должна поддерживать мужа!
— Поддерживать — это подавать патроны, когда муж отстреливается, а не быть дойной коровой, которую режут, когда захотелось мяса, — Марина выпрямилась. — Ты пообещал маме ремонт? Прекрасно. Иди и делай. Своими руками. Купи банку краску, рулон обоев и вперед. Шпатель в руки — и работай. Это будет честно. А нанимать бригаду и покупать итальянские фасады за мой счет — это, милый мой, наглость.
— Ты эгоистка, — процедил Виталий, глядя на неё с такой ненавистью, будто она только что сожгла его детский альбом. — Махровая, расчетливая эгоистка. Мать старая, у неё ноги болят у плиты стоять, ей эргономика нужна! А ты о своей заднице думаешь, как бы её на песке погреть.
— Да, думаю, — спокойно согласилась Марина, проверяя карманы шорт. — И знаешь почему? Потому что если я сейчас не отдохну, я свалюсь с инсультом. И тогда ни у тебя, ни у твоей мамы не будет источника финансирования вообще. Ты об этом не думал? Нет, ты думал только о том, как бы козырнуть перед родней. «Смотрите, какой я успешный, какой ремонт матери забабахал». А то, что за этим «успехом» стоит моя каторга — тебе плевать.
Виталий нервно прошелся по комнате. Ситуация выходила из-под контроля. Он уже красочно расписал матери, какая у нее будет кухня. С доводчиками, с подсветкой, со встроенной посудомойкой. Мать уже похвасталась тете Любе. Если сейчас Марина не даст денег, он окажется в полном дерьме. Он будет выглядеть пустым местом.
— Значит так, — он решил сменить тактику и включить «мужика». — Я запрещаю тебе ехать. Ты никуда не полетишь. Мы семья, и решения о крупных тратах принимаю я. Если ты сейчас не переведешь деньги, я... я не знаю, что я сделаю. Но хорошим это не кончится.
Марина усмехнулась. Это была не веселая усмешка, а гримаса разочарования, смешанного с презрением.
— Ты запрещаешь? Серьезно? — она захлопнула одну половину чемодана. — Виталик, ты живешь в моей квартире, ездишь на машине, которую мы купили с продажи моей дачи, и ешь продукты, которые покупаю я. Твое право голоса заканчивается там, где начинается твой финансовый вклад. А он у нас, давай честно, на уровне оплаты интернета и пива по пятницам. Так что не смеши меня своими запретами.
— Ах, ты теперь меня куском хлеба попрекать будешь?! — взвился Виталий. — Я стараюсь! Времена сейчас тяжелые! А ты... Ты просто зажралась!
— Я не зажралась, я устала, — отрезала Марина. — Разговор окончен. Деньги я не дам. Точка. Можешь звонить маме и объяснять, что концепция поменялась. Или придумай что-нибудь другое. Продай почку, например. Все равно ты ею не пользуешься, ты больше печень нагружаешь.
Она вернулась к шкафу за косметичкой. Виталий стоял посреди комнаты, окруженный разбросанными листами сметы, на которых были нарисованы красивые цифры, превратившиеся сейчас в тыкву. В его голове не укладывалось, как можно быть такой черствой. Ведь это же мама! Это же святое! Но злость на жену начинала перерастать в панику. Завтра нужно давать задаток бригадиру. Завтра приедет мать, чтобы утвердить цвет ручек.
— Ты еще пожалеешь, — тихо сказал он ей в спину. — Ты думаешь, ты королева, раз с деньгами? Посмотрим, как ты запоешь, когда останешься одна со своим чемоданом.
— Я хотя бы буду на море, — бросила Марина через плечо. — А ты будешь здесь. Объясняться с мамой. Удачи, Виталик. Она тебе понадобится.
Следующий вечер начался не с расслабляющего бокала вина перед поездкой, а с вторжения. Звонок в дверь прозвучал резко и требовательно, словно кто-то не просто хотел войти, а пришел взыскивать старые долги. Марина, которая как раз перекладывала косметичку из одной сумки в другую, замерла. У Виталия были ключи, значит, он не один. Или он специально устроил этот спектакль, чтобы лишить ее путей к отступлению.
В прихожей послышалась возня, стук ботинок и громкий, уверенный голос свекрови, который Марина узнала бы из тысячи. Антонина Павловна не входила в помещения — она их оккупировала.
— Виталик, ну ты посмотри, какой здесь свет тусклый! — раздалось из коридора вместо приветствия. — У меня на кухне так же будет? Нет, мне надо ярче, чтобы я каждую крошку видела. Иначе зачем мы эти споты дорогие заказываем?
Марина вышла в коридор. Картина была достойная кисти баталиста. Виталий, суетливый и какой-то неестественно возбужденный, помогал матери снять пальто. Антонина Павловна, грузная женщина с химической завивкой и взглядом опытного завуча, уже хозяйским глазом сканировала пространство. В руках она держала внушительную папку с документами и металлическую рулетку, которая в ее руках смотрелась как оружие ближнего боя.
— О, Марина, здравствуй, — свекровь кивнула ей так, словно Марина была случайно зашедшей соседкой, а не хозяйкой квартиры. — Мы тут с Виталиком решили еще раз всё перемерить. Он сказал, что вчера вы так и не определились с высотой верхних шкафов. Я вот думаю, может, вообще до потолка сделать? Это дороже тысяч на сорок, но зато пыль не копится.
Марина прислонилась плечом к косяку, скрестив руки на груди. Виталий старательно отводил глаза, делая вид, что очень занят молнией на мамином сапоге.
— Антонина Павловна, — Марина говорила ровно, но в ее голосе звенела сталь. — Мы с Виталием вчера определились. И не с высотой шкафов, а с тем, что ремонта не будет. По крайней мере, за мой счет. Ваш сын вам не передал?
Свекровь выпрямилась, поправила кофту и посмотрела на невестку с тем снисходительным сожалением, с каким смотрят на неразумных детей.
— Передал, передал, какую-то ерунду бормотал про твои капризы, — отмахнулась она. — Но я же понимаю, Марин, ты устала, на работе стресс. Женщины склонны к истерикам на пустом месте. Но мы же взрослые люди. У меня юбилей. Виталий — мой единственный сын. Он хочет сделать матери подарок. Ты же не будешь позорить мужа перед всей родней из-за своей жадности? Это, в конце концов, неприлично.
— Неприлично — это распоряжаться чужим кошельком, Антонина Павловна, — Марина шагнула вперед, сокращая дистанцию. — Виталий хочет сделать подарок? Прекрасно. Пусть делает. Я ему не запрещаю. Но пусть он делает это на свои заработанные деньги.
Антонина Павловна хмыкнула и прошла в кухню, бесцеремонно отодвинув Марину бедром. Она положила папку на стол, прямо поверх Марининого ноутбука.
— На свои, на твои... Вы одна семья! — заявила она, раскрывая каталог. — У вас бюджет общий. Виталик работает, старается. А то, что у него сейчас временные трудности с зарплатой, так это ты, как жена, должна понимать и поддерживать. А ты ему крылья подрезаешь. Вот, смотри, я тут отметила. Если мы берем фурнитуру «Блюм», то это еще плюс двадцать тысяч. Но Виталик сказал, что для любимой мамы ничего не жалко. Правда, сынок?
Виталий, наконец, зашел на кухню. Он держался поближе к матери, словно искал у нее физической защиты. Его лицо выражало смесь страха и напускной бравады.
— Да, мам, конечно, — буркнул он, не глядя на Марину. — Блюм лучше. Дольше прослужит. Марин, ну хватит уже сцен. Мама специально через весь город ехала, чтобы утвердить проект. Переведи деньги прорабу сейчас, чтобы мы завтра время не теряли. Там очередь на распил, если утром не оплатим, на две недели сдвинемся.
Марина смотрела на этот дуэт и чувствовала, как внутри закипает холодное бешенство. Они реально думали, что если припрут ее к стенке вдвоем, она сломается? Что она постесняется отказать «маме» в глаза?
— Виталик, ты идиот или притворяешься? — спросила она ледяным тоном. — Я вчера тебе русским языком сказала: я лечу в отпуск. Мои деньги — это мои деньги. Твоя мама хочет кухню с доводчиками «Блюм»? Отлично. Продай свою игровую приставку, продай зимнюю резину, возьми микрозайм под бешеные проценты. Но с моей карты не уйдет ни копейки.
Антонина Павловна резко захлопнула каталог. Звук получился хлестким, как пощечина.
— Ты как с мужем разговариваешь? — ее голос наполнился визгливыми нотками. — «Идиот», «ни копейки»... Ты кем себя возомнила? Барыней? Ты замужем, милочка! За мужчиной! А значит, его слово — закон. Если муж решил, что деньги идут на ремонт родительского дома, значит, так тому и быть. А ты свою гордыню в карман спрячь. Ишь, распустилась! Отпуск ей подавай! Я в твои годы на трех работах пахала и мужу слова поперек не говорила!
— Вот поэтому ваш муж и умер от инфаркта в пятьдесят, что вы из него все соки выжали своими «хотелками», — парировала Марина, глядя свекрови прямо в глаза. — А я не собираюсь повторять этот подвиг. Виталий в этом доме — декоративный элемент. Он приносит тридцать тысяч рублей, которых хватает ровно на то, чтобы он сам не умер с голоду. Все остальное — квартира, машина, продукты, одежда, этот ноутбук, на который вы положили свою макулатуру — куплено мной. Так с какой стати я должна оплачивать ваши фантазии?
— Виталик! — взвизгнула Антонина Павловна, поворачиваясь к сыну. — Ты слышишь, что она несет?! Она тебя ни в грош не ставит! Она тебя унижает в собственном доме! Ты мужик или тряпка? Стукни кулаком по столу! Заставь эту... эту торговку уважать старших!
Виталий, подстрекаемый матерью, побагровел. Ему было стыдно, но еще больше ему было страшно потерять лицо перед матерью, которой он уже наобещал золотые горы. Он шагнул к Марине, сжимая кулаки.
— Закрой рот! — рявкнул он, пытаясь добавить голосу баса. — Ты переходишь границы! Мама — пожилой человек, она заслужила комфорт! А ты ведешь себя как последняя эгоистка! Тебе жалко для семьи? Жалко? Да ты на свои тряпки больше тратишь! Быстро взяла телефон и сделала перевод! Иначе...
— Иначе что? — Марина даже не моргнула. — Ударишь меня? Давай. Только помни, что квартира оформлена на меня до брака. Один звонок — и ты вылетишь отсюда вместе со своей мамой и ее рулеткой быстрее, чем скажешь «Блюм».
— Ты меня шантажируешь квартирой? — Виталий задохнулся от возмущения. — Мы семья! Это общее жилье!
— По закону — нет, — отрезала Марина. — И по совести — тоже нет. Ты здесь даже гвоздя не вбил. А теперь привел сюда маму, чтобы она помогла тебе вытрясти из меня деньги. Это низко, Виталик. Даже для тебя.
Антонина Павловна, поняв, что нахрапом взять не получилось, сменила тактику. Она картинно схватилась за сердце и тяжело опустилась на стул.
— Ой, мне плохо... — простонала она, закатывая глаза. — Сердце... Виталик, воды... Довела... Змея подколодная, довела мать до приступа... Я же для вас стараюсь! Чтобы вам было куда приехать, пирогов поесть! А она... Она деньги считает! Тьфу! Меркантильная дрянь!
Марина спокойно подошла к кулеру, налила стакан воды и с громким стуком поставила его перед свекровью.
— Не переигрывайте, Антонина Павловна. У вас здоровье как у космонавта, вы на даче по десять грядок вскапываете без передышки. И пироги я ваши не ем, у меня от них изжога. Так что давайте без театральщины.
— Ты... ты чудовище! — прошипела свекровь, мгновенно забыв про «сердечный приступ» и отпихнув стакан. Вода выплеснулась на стол, заливая каталог с кухнями. — Я видела, кого сын в дом приводит, сразу говорила — не будет с ней счастья! Глаза холодные, пустые, только доллары в зрачках светятся! Виталик, собирайся! Мы уходим! Но запомни, Марина, — она ткнула в сторону невестки пухлым пальцем с массивным золотым перстнем. — Бог все видит! Ты свои деньги в могилу не заберешь! А семью ты сегодня потеряла!
— Я потеряла балласт, — Марина взяла тряпку и начала вытирать воду со стола, демонстративно игнорируя намокший каталог. — И, кстати, Виталий, раз уж мы перешли на чистоту. Я забронировала такси в аэропорт на завтрашнее утро. К моему возвращению я хочу, чтобы в квартире не было ни твоих вещей, ни твоих долгов, ни запаха твоей мамы.
— Ты меня выгоняешь? — Виталий смотрел на нее так, будто она заговорила на китайском. — Из-за ремонта? Из-за каких-то денег?
— Нет, не из-за денег, — Марина подняла на него усталый взгляд. — Из-за того, что ты решил быть хорошим сыном за мой счет, при этом пытаясь меня же и прогнуть. Ты сделал выбор. Ты выбрал маму и ее комфорт. Вот и живи с ней. В ее новой кухне. Если, конечно, найдешь на нее деньги.
— Да нужна ты мне больно! — взвился Виталий, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Думаешь, ты одна такая королева? Да я найду себе нормальную, душевную женщину, которая будет мужа ценить, а не кошельком мериться! Мам, пошли! Пусть она тут своими деньгами подавится!
— Пойдем, сынок, пойдем, — Антонина Павловна тяжело поднялась, поджав губы. — Я же говорила, гнилой она человек. Ничего, мы и без нее справимся. Кредит возьмем, люди помогут, мир не без добрых людей. А она пусть летит. Может, самолет не долетит, — добавила она злобно, уже выходя в коридор.
Марина услышала это. Она замерла с тряпкой в руке. Это было уже за гранью добра и зла.
— Вон, — тихо, но отчетливо сказала она. — Вон из моего дома. Оба. Чтобы духу вашего здесь не было через минуту.
Антонина Павловна гордо прошествовала к двери, но остановилась на пороге, чтобы выстрелить последним аргументом.
— Ты еще приползешь, Марина. Когда одна останешься, старая и никому не нужная, вспомнишь мои слова. Муж — это опора, а ты эту опору сама пилишь.
— Опора — это стена, Антонина Павловна, — ответила Марина, закрывая за ними дверь. — А ваш сын — это гнилая доска, на которую даже пальто страшно повесить. Прощайте.
Дверь захлопнулась, отрезая их голоса. В квартире повисла тишина, но это была не тишина покоя. Это была тишина перед бурей, потому что Марина знала: Виталий просто так не сдастся. Он слишком привык к комфортной жизни, чтобы уйти, гордо хлопнув дверью, в старую "хрущевку" матери без ремонта. Он вернется. И попытается ударить больнее.
Звук поворачивающегося в замке ключа прозвучал не как возвращение домой, а как скрежет металла по стеклу. Марина даже не успела отойти от двери, как та распахнулась, едва не ударив её по плечу. Виталий вернулся. И вернулся он не один — за его спиной, как тень, маячила Антонина Павловна. Уходить они не собирались. Видимо, пара минут на лестничной клетке охладила их пыл, но не злость. Теперь они вернулись не просить, а брать силой.
Виталий влетел в комнату, тяжело дыша, его лицо пошло красными пятнами, а руки тряслись. Он прямиком направился к столу, где лежал открытый ноутбук Марины.
— Ты думаешь, ты самая умная? — выплюнул он, рывком разворачивая к себе экран. — Думаешь, можешь выгнать мать, унизить меня и свалить греть пузо? Хрен тебе, а не море. Я сейчас всё отменю. Я знаю твой пароль от почты, знаю пароль от букинга. Я аннулирую билеты, и деньги вернутся на карту. А карту я заблокирую через приложение, как утерянную. Посмотрим, как ты полетишь без копейки!
Марина спокойно наблюдала, как он лихорадочно долбит по клавишам. Она даже не сдвинулась с места, лишь скрестила руки на груди, опираясь о косяк двери. В её позе было столько ледяного спокойствия, что Антонина Павловна, которая уже открыла рот для новой порции проклятий, на секунду поперхнулась воздухом.
— Вводи! — рычал Виталий, тыкая в клавиатуру. — Почему не подходит?! Ты сменила пароль? Когда?!
— Пока ты шнуровал ботинки, Виталик, — тихо, но отчетливо произнесла Марина. — Я не идиотка. Я знала, что твоя подлая натура полезет наружу, как только ты поймешь, что кормушка закрылась. Все пароли сменены. Пин-коды на картах новые. Деньги переведены на счет, к которому у тебя нет и никогда не будет доступа. Ты не сможешь отменить ни-че-го.
Виталий с размаху ударил кулаком по столу рядом с ноутбуком. Техника подпрыгнула. Он развернулся к жене, и в его глазах читалось бессилие пополам с ненавистью. Это был взгляд загнанного зверя, который понимает, что капканы расставлены везде.
— Ты тварь, — прошипел он. — Ты расчетливая, холодная тварь. Я живу с монстром.
— Нет, Виталик, ты живешь с женщиной, которая устала тащить на себе взрослого дебила, — Марина прошла в центр комнаты, глядя на свекровь, которая уже отдышалась и готовилась к атаке. — Антонина Павловна, вы же хотели правду? Давайте начистоту. Ваш сын обещал вам ремонт, верно? «Итальянские фасады», «Блюм», «камень»? А он сказал вам, на какие шиши он собирался это делать?
— На семейные! — визгливо крикнула свекровь, выпячивая грудь. — У вас бюджет общий! Жена должна...
— Жена ничего не должна, когда муж — ноль, — перебила её Марина жестко. — Виталий получает тридцать пять тысяч рублей. Из них пять уходит на сигареты, пять на обеды, еще пять на его машину, которая ломается каждый месяц. Остается двадцать. Квартплата за эту квартиру — восемь зимой. Интернет, телефоны — еще две. Итого у вашего «добытчика» остается десять тысяч рублей на еду. На месяц. Вы понимаете арифметику, Антонина Павловна? Ваш сын не то что кухню, он даже рулон обоев вам купить не может, не поголодав неделю.
Виталий стоял, опустив голову, словно школьник, которого отчитывают перед классом. Его уши пылали. Марина методично, слой за слоем, сдирала с него кожу «успешного мужчины», которую он так старательно носил перед матерью.
— Не смей унижать моего сына! — взвизгнула Антонина Павловна, но в голосе её уже не было прежней уверенности. Она начала понимать, что деньги действительно уплыли. — Он старается! Время сейчас тяжелое! А ты, вместо того чтобы помочь, топишь его! Жадная, мелочная баба! Да кому ты нужна такая? Сухая, злая, детей нет, только карьера на уме! Да через пять лет ты взвоешь от одиночества в своих шелках!
— Лучше выть в шелках на Мальдивах, чем в рваном халате на кухне, где сын-неудачник не может починить кран, — парировала Марина. Она подошла к шкафу и достала папку с документами на квартиру. — А насчет детей... Я не завожу детей, потому что у меня уже есть один ребенок. Ему тридцать четыре года, он лысеет, пьет пиво по вечерам и клянчит у «мамочки» деньги на игрушки. И этот ребенок — ваш сын.
Антонина Павловна задохнулась от возмущения. Она перевела взгляд на Виталия, ожидая, что он сейчас бросится на жену, защитит честь матери, сделает хоть что-то. Но Виталий молчал. Он стоял, прислонившись к столу, и бессмысленно смотрел в темный экран ноутбука. Он был раздавлен. Не столько словами Марины, сколько осознанием того, что мать теперь знает правду. Миф о его состоятельности рухнул.
И тут произошел надлом. Антонина Павловна, поняв, что денег не будет, что ремонт отменяется, и что перед соседкой тетей Любой хвастаться будет нечем, направила свой гнев не на невестку, а на того, кто её разочаровал.
— Ты что молчишь?! — рявкнула она на сына, да так, что Виталий вздрогнул. — Стоишь, сопли жуешь? Она тебя грязью поливает, меня оскорбляет, а ты молчишь? Ты мужик или кто? Я тебя таким рохлей не воспитывала!
— Мам, ну что я сделаю? — жалобно пробормотал Виталий. — Она пароли сменила. Деньги у неё. Я же не могу их силой отнять.
— «Не могу»! — передразнила его мать, и лицо её исказилось гримасой презрения. — Ты мне вчера что пел? «Мама, всё будет, мама, я всё решил, я в доме хозяин»! А на деле? Ты подкаблучник! Ты пустышка! Привел меня сюда позориться! Я людям уже старую мебель раздала! Мне теперь что, на полу готовить?! Ты меня подставил!
— Я подставил?! — Виталий вдруг вскинул голову. Обида на мать, которая мгновенно переметнулась в лагерь обвинителей, перевесила страх перед женой. — Я для тебя старался! Я хотел как лучше! А ты меня сейчас пилишь? Это ты меня накрутила! «Иди, требуй, она обязана»! Вот я и потребовал! А теперь я виноват?
Марина смотрела на это зрелище с брезгливостью. Два человека, которые пять минут назад были единым фронтом против неё, теперь грызли друг друга, как пауки в банке. Деньги были единственным клеем, который держал их «любовь» и «уважение». Как только клей исчез, конструкция развалилась.
— Вы оба жалеть будете! — орала Антонина Павловна, тыча пальцем то в сына, то в невестку. — Вы меня в могилу сведете! Один — тряпка, вторая — стерва! Хорошая семейка! Виталик, ты ничтожество! Если ты сейчас же не заставишь её отдать деньги, ты мне не сын! Слышишь? Не сын!
— Да пошла ты со своим ремонтом! — неожиданно заорал Виталий, срываясь на фальцет. — Достала! Всю жизнь: «дай, дай, сделай, ты должен»! Я тебе что, банкомат? У меня жены нормальной нет из-за твоих капризов! Она права! Я нищеброд, потому что всё время пытаюсь тебе угодить!
— Ах ты, щенок! — Антонина Павловна замахнулась на него своей тяжелой сумкой. — Я тебя вырастила! Я ночей не спала!
Марина громко захлопнула чемодан. Щелчок замков прозвучал как выстрел стартового пистолета, прерывая их перепалку.
— Браво, — сказала она, медленно аплодируя. — Замечательный финал. Семейная идиллия во всей красе. Вы друг друга стоите. Но знаете что? Мне надоело быть зрителем в этом цирке уродов. Концерт окончен.
Она посмотрела на часы.
— Такси будет через пятнадцать минут. Виталий, у тебя есть ровно столько времени, чтобы собрать самое необходимое. Остальное заберешь потом, когда я разрешу. Антонина Павловна, а вы можете идти прямо сейчас. Выход там же, где и вход. И не забудьте свою рулетку. Она вам пригодится, чтобы измерять глубину падения вашего сына.
Виталий посмотрел на жену, потом на мать. Его лицо было красным, потным и злым. Он понял, что потерял всё: комфортную квартиру, деньги, уважение жены и даже одобрение матери. И виновата в этом, в его искаженном сознании, была Марина.
— Ты думаешь, это конец? — прошипел он, хватая с полки спортивную сумку и начиная швырять туда свои вещи вперемешку: джинсы, зарядки, носки. — Ты думаешь, ты победила? Да ты останешься одна! Никому не нужная старая вешалка! Я уйду! Я уйду, слышишь? Но ты пожалеешь!
— Я уже жалею, — спокойно ответила Марина, поправляя лямку сарафана в чемодане. — Жалею, что потратила на тебя пять лет жизни. Но ничего, я быстро учусь на своих ошибках. А теперь — пакуйся быстрее. Время — деньги. А денег у тебя, как мы выяснили, нет.
В комнате повисла тяжелая, душная атмосфера ненависти. Антонина Павловна сидела на стуле, тяжело дыша и прижимая руку к груди, но уже без театральщины — ей действительно было плохо от злости. Виталий метался по комнате, сгребая вещи. Марина стояла у окна и смотрела на улицу, ожидая света фар. Мосты были сожжены. Оставалось только развеять пепел.
— А ну положи ключи на место! Ты что, берега попутал окончательно? Это моя машина, оформленная на меня за два года до того, как я имела глупость поставить штамп в паспорте с тобой!
Виталий замер, сжимая в потной ладони связку ключей от кроссовера. Его лицо перекосило от злости и отчаяния. Он уже успел запихнуть в спортивную сумку свои джинсы, пару футболок и старый ноутбук, который тормозил даже при открытии браузера. Теперь он пытался урвать хоть что-то ценное, что-то, что позволяло ему чувствовать себя мужчиной, а не выгнанным на улицу щенком.
— Я на ней ездил! — заорал он, брызгая слюной. — Я в ней масло менял! Я резину переобувал! Я имею право! Как я, по-твоему, должен вещи перевозить? На метро? С сумками? Ты меня унизить хочешь перед соседями?
Марина стояла в прихожей, уже полностью одетая, с сумочкой через плечо. Она смотрела на мужа не как на врага, а как на неприятное насекомое, которое нужно аккуратно вымести веником, чтобы не испачкать пол.
— Ты масло менял на мои деньги, Виталик. И резину покупала я. Так что ключи — на тумбочку. Быстро. Или я сейчас вызову наряд, и мы оформим угон. Поверь, мне плевать на скандал, я на самолет опаздываю. А ты поедешь не к маме на борщ, а в обезьянник.
Антонина Павловна, которая до этого сидела на пуфике в коридоре, поджав губы, вдруг оживилась. Перспектива связываться с полицией ей совсем не улыбалась — это позор на весь дом. К тому же, она вдруг с ужасающей ясностью осознала: сын сейчас останется без колес, без денег и без жилья. И все это «счастье» свалится на ее голову. В ее однокомнатную квартиру, где она привыкла жить одна, экономя свет и воду.
— Виталик, оставь ты ей эту колымагу! — визгливо крикнула она, вставая. — Не унижайся! Нам чужого не надо! Заработаешь еще, купишь лучше, чтоб она лопнула от зависти! Поехали на такси, у меня есть с собой немного наличных.
Виталий с ненавистью швырнул ключи на пол. Они звякнули, ударившись о плитку, и отлетели к ногам Марины.
— Подавись! — рявкнул он. — Подавись своей машиной, своей квартирой и своими деньгами! Ты думаешь, ты победила? Да ты просто баба с кошельком вместо сердца! Я найду себе нормальную, слышишь? Молодую! Которая будет мне в рот заглядывать, а не чеками в нос тыкать!
Марина даже не наклонилась за ключами. Она просто перешагнула через них, подходя к двери. Телефон в ее руке пискнул — такси подъехало.
— Виталик, чтобы найти молодую, которая будет заглядывать тебе в рот, нужно, чтобы в этом рту были не только гнилые зубы, но и золотая ложка, — спокойно заметила она, открывая входную дверь настежь. — А у тебя там только амбиции и кариес. Всё, цирк закрывается. На выход. Оба.
Она сделала приглашающий жест рукой. Виталий схватил свою сумку, которая была застегнута лишь наполовину — оттуда торчал рукав рубашки, — и рванул к выходу, намеренно задев Марину плечом. Она пошатнулась, но устояла.
Антонина Павловна, проходя мимо невестки, остановилась на секунду. В ее глазах было столько яда, что им можно было бы отравить небольшой город.
— Бог тебя накажет, Марина, — прошипела она. — Оставила мужа без крыши над головой, свекровь оскорбила. Не будет тебе счастья. Ни с деньгами, ни без. Пустая ты.
— Зато я буду сытая и на море, Антонина Павловна, — парировала Марина, выталкивая свой чемодан на лестничную площадку. — А вы теперь будете наслаждаться обществом любимого сына двадцать четыре часа в сутки. Вы же этого хотели? Чтобы он был рядом, под крылом? Вот и забирайте. Кормите, поите, слушайте его нытье про несправедливость мира. И главное — ремонт не забудьте. Обои сами себя не поклеят.
Она вышла следом, захлопнула тяжелую металлическую дверь и с наслаждением провернула ключ в замке два раза. Щелчки механизма прозвучали как финальный аккорд в этой затянувшейся пьесе абсурда.
Они оказались втроем у лифта. Пространство было тесным, воздух сгустился от напряжения. Виталий нервно жал на кнопку вызова, не глядя на жену. Антонина Павловна тяжело дышала, обмахиваясь платочком.
— Мам, ну чего он так долго? — истерично спросил Виталий, пнув стену ногой.
— Не психуй! — одернула его мать. — И так тошно. Вот скажи мне, олух царя небесного, ты чем думал, когда с ней связывался? Я же тебе говорила пять лет назад — не наша порода! Высокомерная, наглая! А ты: «люблю, люблю»! Вот тебе и любовь! Теперь мне на старости лет тесниться с тобой придется! У меня давление, мне покой нужен, а ты мне сейчас весь режим собьешь!
Виталий резко повернулся к матери. Его лицо пошло красными пятнами.
— Ах, я тебе режим собью?! — заорал он на всю лестничную клетку, так что эхо разлетелось по этажам. — Ты пять минут назад пела, что я твой единственный и любимый! А как только поняла, что с меня взять нечего, так я тебе уже мешаю? Да ты сама виновата! Это ты меня подначивала: «Пусть Марина оплатит, пусть Марина купит»! Если бы ты не лезла со своим ремонтом, я бы сейчас жил в тепле и уюте! Это ты всё разрушила, старая карга!
Антонина Павловна отшатнулась, словно получила пощечину. Она схватилась за сердце — на этот раз, кажется, по-настоящему.
— Как ты мать назвал?! — задохнулась она. — Я тебе жизнь дала! Я тебя вырастила! Да чтоб у тебя язык отсох! Я тебя к себе не пущу! Иди куда хочешь! Под мост иди, к друзьям своим алкашам! Неблагодарная скотина!
Лифт звякнул и двери разъехались. Марина молча вошла в кабину, нажала кнопку первого этажа и кнопку закрытия дверей, отсекая от себя этот балаган. Виталий попытался всунуть руку в закрывающиеся створки, но не успел.
— Стой! — заорал он, колотя кулаками по металлу. — Стой, тварь! Ты мне еще за моральный ущерб должна!
Марина слушала, как его крики и визги Антонины Павловны, которая, судя по звукам, начала лупить сына сумкой, удаляются вверх. Лифт плавно спускался вниз. В зеркале она увидела свое отражение: уставшее, но спокойное лицо, ни слезинки, ни тени сожаления. Только холодная, кристальная ясность.
Она вышла из подъезда в теплый летний вечер. Такси стояло прямо у крыльца. Водитель, пожилой мужчина, вежливо открыл багажник и помог загрузить чемодан.
— В аэропорт? — уточнил он, улыбаясь.
— Да, — выдохнула Марина, садясь на заднее сиденье и чувствуя, как мягкая кожа салона принимает ее уставшее тело. — И, пожалуйста, побыстрее.
Когда машина тронулась, она не удержалась и бросила последний взгляд на окна своей квартиры на пятом этаже. Света там не было. Зато она увидела, как из подъезда вывалились две фигуры. Виталий, спотыкаясь, тащил свою сумку, а Антонина Павловна семенила следом, продолжая что-то яростно выговаривать ему в спину. Они остановились посреди двора и снова начали ругаться, размахивая руками. Виталий швырнул сумку на асфальт, мать схватила его за рукав, он оттолкнул ее.
Соседи, сидевшие на лавочках, с интересом наблюдали за бесплатным представлением.
Марина отвернулась и подняла стекло. Шум улицы и крики родственников исчезли, сменившись тихой музыкой в салоне и шумом кондиционера. Она достала телефон, зашла в банковское приложение и еще раз проверила баланс. Цифры радовали глаз. Потом она открыла контакты, нашла номер «Виталий» и нажала «Заблокировать». Следом в черный список отправился контакт «Антонина Павловна».
— У вас все в порядке? — спросил таксист, глядя на нее в зеркало заднего вида. — Вы выглядите так, будто выиграли в лотерею.
Марина улыбнулась — впервые за последние два дня. Это была настоящая, искренняя улыбка человека, который только что сбросил с плеч стокилограммовый рюкзак с камнями.
— Лучше, — ответила она, глядя, как городские огни сливаются в одну яркую полосу. — Я не выиграла. Я просто перестала проигрывать. Включите музыку погромче, пожалуйста. Мы едем на море…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ