Зимой в квартире на первом этаже всегда было холодно. Стекла в старых, еще деревянных, рамах промерзали насквозь, и по утрам Анна Федоровна подолгу отогревала закоченевшие пальцы над конфоркой газовой плиты.
Ей было восемьдесят. Сыну Коле — пятьдесят.
Когда-то она родила его поздно, в тридцать лет. Захотелось душевного тепла Муж ушел, когда мальчику было три года, и она вложила в сына всю себя, без остатка. Работала в две смены, недоедала, но кормила его пирожками, тянула, одевала, надеялась, что выйдет человек. А вышел… вышел Коля.
Последние десять лет он не работал. Сначала «сократили», потом «здоровье подвело», а потом и вовсе пропало желание что-либо делать. Жили на её пенсию. Он забирал почти все деньги в день выплаты, оставляя матери чуть-чуть, «на хлеб и свет».
Анна Федоровна давно не покупала лекарства от давления и от сердца. Она отменила их, сказав себе, что они слишком дорогие, а Коле нужно на «лечение». На самом деле, Коле нужно было на опохмелку. Когда у него кончались деньги, он начинал искать по карманам её старого пальто, шарить в тумбочке, заглядывать под подушку. Если не находил — злился.
Она не кричала. Она давно разучилась кричать. Только вжимала голову в плечи и прикрывала лицо локтем, когда тяжёлая, нетвёрдая рука замахивалась для удара. Удары были привычными, почти будничными, как утренний чай. Он бил её за всё: за то, что суп холодный, за то, что в доме нет хлеба, когда выделенные им крохи кончались, за то, что она просто стоит у него на пути.
Соседи знали. За стеной жила бойкая соседка Галина, которая регулярно вызывала полицию на шум. Полиция приезжала, Коля клялся, что «мать сама упала», а Анна Федоровна, глядя в пол, тихо подтверждала: «Упала, родимый, упала. Поскользнулась». Она боялась не столько побоев, сколько того, что Колю заберут. Куда он без неё? Пропадет ведь.
Осенью она ходила в старом драповом пальто, из которого вылезла вата, и в стоптанных сапогах, в которых промокали ноги. На левой скуле постоянно цвёл сизый синяк — Коля все время туда попадал, а заживало долго. Последний раз он ударил её за то, что она долго копалась в очереди в аптеке. Аптека была нужна не ей, а ему — за пластырем. Он порезал руку пьяный и боялся заражения.
Она почти не ела. Картошка, макароны, хлеб с маргарином. Курицу она варила для него, когда он просил, но себе оставляла только бульон. Ей всё равно не хотелось. Хотелось тепла и покоя.
В тот вечер ничего не предвещало беды. Коля был относительно спокоен, даже дал ей двести рублей на хлеб и молоко. Она сходила в магазин, чувствуя, как дрожат ноги от слабости. Вернулась, поставила чайник.
— Мать, а где сдача? — вдруг резко спросил он, заходя на кухню.
— Коля, я же молоко купила, хлеб… Вот сдача, тридцать рублей.
— Тридцать? — он скривился. — А где ещё тридцать? Ты что, конфетку себе купила? Или, может, прячешь от меня?
— Господь с тобой, сынок… — она протянула ему мелочь.
Он выбил монеты у неё из руки. Монеты покатились по полу. Он замахнулся. Она привычно пригнулась, удара не последовало. Коля, матюгнувшись, полез под холодильник собирать мелочь, а Анна Федоровна медленно пошла в свою комнату, держась за стену.
Ночью она лежала на скрипучей кровати, укрывшись старым ватным одеялом и сверху пальто. Было очень холодно. В груди ныло, ныло сильнее обычного. «Господи, — подумала она, — как же я устала». Но даже в этой мысли не было злобы. Только бесконечная, вселенская усталость.
Она задремала. Или умерла? Граница была зыбкой.
Она очнулась от странного чувства — было тепло. Абсолютно, блаженно тепло. Она открыла глаза и не узнала комнаты. Обои были новыми, светло-бежевыми. На окнах висели белые, пушистые занавески. Пахло чистотой и свежим хлебом.
— Мама, ты проснулась? Как спалось?
Она повернула голову. В дверях стоял Коля. Аккуратно подстриженный, чисто выбритый, в опрятной голубой рубашке. В руках он держал поднос.
— Я завтрак приготовил. Омлет, как ты любишь, с помидорами. И чай с бергамотом.
Анна Федоровна села на кровати. Сердце её не колотилось, не болело, а билось ровно и спокойно. Она поднесла руку к лицу. Кожа была гладкой, морщины разгладились, синяков не было. И боли в суставах не было. Совсем.
— Коля… — прошептала она, глядя на своё запястье. — Что случилось? Где мы?
— Как где? Дома, — улыбнулся он. — Я же обещал тебе, мам. Что всё исправлю. Ну, прости меня дурака. Простишь?
Слёзы хлынули из её глаз. Она протянула к нему руки. Он поставил поднос, сел рядом и обнял её, крепко, как в детстве. Она чувствовала тепло его тела, слышала стук его сердца. Им было хорошо.
Потом был длинный, счастливый день. Они пили чай, разговаривали. Коля рассказывал, что устроился на работу, что скоро купит ей новые сапоги. Она слушала и не верила своему счастью.
А потом был вечер. Коля ушёл в магазин за продуктами, а Анна Федоровна сидела в кресле и смотрела в окно. За окном был не привычный серый двор, а чудесный сад. И вдруг краем глаза она заметила движение. В углу комнаты, там, где стояло старое трюмо, она увидела отражение. Но не своё новое, счастливое лицо. А другое.
Она увидела тусклый свет, холодную комнату с облупившимися обоями. И себя. Старую, скрюченную, замерзшую, лежащую на той самой скрипучей кровати. Рядом стоял Коля. Он был неопрятный, злой, он тряс её за плечо.
— Мать! Мать, вставай! Дай денег! Мать, ты что? Мать!
Он тряс её всё сильнее, а она не двигалась. Тогда он отшатнулся. В его мутных глазах мелькнуло что-то похожее на ужас. Он выбежал из комнаты.
Видение исчезло.
Анна Федоровна медленно поднялась с кресла в своей новой, чистой комнате. Подошла к трюмо. Её лицо — молодое, спокойное — смотрело на неё. Но глаза… глаза были всё те же, старые, всё понимающие.
Она поняла.
Это был не сон и не чудо. Это был подарок. Один день. Один день жизни, где всё сложилось так, как должно было быть, если бы… Если бы она не любила его так слепо. Один день без боли и страха, с сыном, который наконец стал человеком.
Коля вернулся из магазина. Счастливый, с пакетом фруктов.
— Мам, смотри, виноград! Как ты любишь!
Она подошла к нему, обняла и тихо сказала:
— Спасибо тебе, сынок. За этот день.
— Ты чего, мам? Мы ещё сто лет так проживём.
— Нет, Коля, — прошептала она, глядя ему в глаза и понимая, что говорит не с ним, а с тем, другим. — Не проживём. Прости меня.
Она закрыла глаза и сделала шаг назад, в угол комнаты, к трюмо.
А утром соседка Галина, не дождавшись, когда Анна Федоровна выйдет за хлебом, позвонила в участковому. Дверь взломали.
Анна Федоровна лежала на своей скрипучей кровати, укрытая старым пальто.
В углу, сжавшись в комок, сидел Коля. Он был трезв. Он смотрел на мать и, кажется, впервые в жизни не мог вымолвить ни слова.