Нитка оборвалась на третьем стежке, и я отложила катушку. Дешёвая, китайская – Жанна сама привезла целый пакет таких. Натянула новую, заправила в иголку и снова склонилась над подолом. Вадим стоял в дверях кухни с кружкой в обеих руках.
– Опять до полуночи?
– Жанна просила к утру.
Он ничего не сказал. Поставил рядом чай и ушёл, а я провела ладонью по ткани – синий креп, лёгкий, для летнего платья – и снова нажала на педаль машинки. Четыре года я так жила. Каждый вечер за «Джаноме», каждое утро с затёкшей спиной и красными глазами. А Жанна Викторовна, хозяйка магазина «Стиль и мода» на центральном рынке, давала мне ткань, забирала готовое и платила тысячу восемьсот рублей за вещь. Иногда две тысячи, если фасон был «сложный». За эти четыре года я сшила для неё около трёхсот вещей – и ни разу не спросила, за сколько она их продаёт. Не хотела знать.
Жанна позвонила в субботу утром, голос звенел так, будто ей вручили ключи от новой квартиры.
– Нинок! Лариска замуж выходит!
Я поздравила. Лариса – Жаннина дочь, двадцать восемь лет, всегда в дорогих кроссовках и с нарощенными ногтями, я видела её пару раз, когда привозила вещи в магазин.
– Мне от тебя нужно шесть нарядов. Платье невесты – само собой. Два платья подружкам. Мне костюм. И ещё два наряда для свекрови жениха и его тётки. За месяц управишься?
Шесть нарядов за месяц – работа без выходных, по двенадцать часов в день. Я открыла рот, чтобы спросить про оплату, но Жанна опередила:
– Рассчитаемся после свадьбы, ладно? Сама понимаешь, расходов море. Мы же с тобой как семья, Нинок.
Как семья. Я записала этот разговор в тетрадку – обычную, в клетку, где вела учёт заказов с первого дня. Номер, дата, что сшила, сколько получила. Привычка осталась с завода, где я отработала двадцать лет, пока не сократили.
Но в ту же тетрадку я записала кое-что ещё: за прошлый месяц Жанна не доплатила мне двенадцать тысяч. Сшила семь вещей – получила за пять. «Две юбки не продались, Нинок, лежат». Только юбки были летние, простые, и сезон только начинался. Не могли они не продаться.
За ужином Вадим слушал молча. Он всегда так – ест, кивает, а потом одной фразой режет по живому.
– И сколько она тебе за шесть нарядов заплатит?
– Потом, говорит.
Он положил вилку. Не бросил – поставил, зубцами вниз, аккуратно.
– Нин. Каждый месяц одно и то же. Потом, потом, потом. А ты горбатишься за копейки.
Я промолчала. Он был прав, но Жанна давала работу. Постоянную, каждую неделю. Без неё я бы шила фартуки за пятьсот рублей и перешивала соседкам старые шторы.
На следующий день я позвонила Жанне. Пальцы сжимали телефон так, что побелели костяшки – я ненавижу разговоры про деньги.
– Жанна, за прошлый месяц ты мне двенадцать тысяч недоплатила. Я всё записала.
– Ой, Нинок! Точно, закрутилась с этой свадьбой. На той неделе отдам, обещаю.
Та неделя прошла. И ещё одна. Двенадцать тысяч остались в тетрадке, подчёркнутые красной ручкой. А я уже кроила свадебное платье для Ларисы из отреза, который Жанна привезла в понедельник. Белый атлас, тяжёлый и гладкий. Единственный раз привезла нормальную ткань – всё-таки свадьба дочери.
Но вместе с атласом Жанна привезла и новую партию на продажу – пять блузок, три юбки. «К пятнице, Нинок, ладно? Там ничего сложного». Ничего сложного – это было её любимое. Будто я нажимаю кнопку и вещь шьётся сама. Будто мои глаза не болят после восьми часов мелких стежков и пальцы не немеют к вечеру.
Блузки я дошила в четверг. В пятницу повезла их на рынок, и Жанна вышла из-за прилавка, крупная, с массивными кольцами на каждом пальце, в блестящем шарфе – она всегда носила блестящие шарфы, даже летом.
– Отлично, Нинок, молодец, – она перебрала блузки, проверила швы. – Вот тебе за три.
– Их пять, Жанна.
– Две под реализацию пока. Продадутся – отдам.
Я хотела возразить. Но за спиной Жанны стояла покупательница, и Жанна уже повернулась к ней с улыбкой. А я вышла с пятью тысячами четырьмястами рублями в кармане вместо девяти тысяч. И по дороге домой зашла в зал магазина – впервые за все четыре года.
На вешалке висело моё платье. Синий креп, то самое, которое я дошивала ночью две недели назад. На ценнике стояло: семь тысяч пятьсот рублей. Мне Жанна заплатила за него тысячу восемьсот. Рядом висела юбка – моя, из серой шерсти, с потайной молнией, которую я ставила полтора часа. Пять тысяч рублей. Мне за неё – тысяча восемьсот.
Я стояла между вешалок и считала. Семь пятьсот минус тысяча восемьсот – пять тысяч семьсот разницы. На одном платье. На трёхстах вещах за четыре года – голова закружилась.
Жанна заметила меня из подсобки.
– Нинок, ты чего тут?
И тут вошла женщина в бежевом плаще, сняла с вешалки мой синий креп и спросила:
– Это откуда?
Жанна не моргнула.
– Турция, привозное. Качество видите какое? Прошивка двойная, ткань – натуральный креп.
У меня застучало в висках. Турция. Привозное. Я шила это платье до часу ночи, подгоняла вытачки три раза, распарывала и снова строчила, чтобы село идеально.
– Это не Турция, – сказала я. Голос был тихий, но женщина в плаще обернулась. – Это я сшила. Дома, на своей машинке.
Жанна побелела. Потом покраснела. Потом схватила меня за локоть и вытащила в коридор, который вёл к складу.
– Ты что делаешь? Ты мне клиентов распугаешь!
– Я делаю то, что давно надо было. Говорю правду.
– Какую правду? Что ты без меня никто? Кто тебе заказы даёт? Кто ткань возит? Я! И я решаю, как продавать!
Она говорила громко, и кольца на её пальцах блестели, когда она размахивала руками. Я молча достала телефон и сфотографировала ценник на платье. Семь тысяч пятьсот.
– Зачем? – Жанна осеклась.
– Для тетрадки.
В тот вечер Жанна позвонила три раза. Сначала ласково – «Нинок, ну ты чего, мы же подруги». Потом строго – «Ты понимаешь, что без меня тебе шить некому?». А в третий раз, уже около десяти вечера, зло:
– Учти, Нина Сергеевна. Без меня ты – никто. Никто и звать никак.
Вадим забрал у меня телефон и положил на холодильник.
– Спи. Завтра решишь.
Но я не решила ни завтра, ни через день. Потому что на столе лежал раскроенный атлас для свадебного платья Ларисы – и я уже приметала лиф. Бросить на полпути я не могла. Не умела.
***
Через неделю Жанна приехала с двумя пакетами ткани для свадебных нарядов подружек и своего костюма. Я открыла первый пакет и сразу поняла – полиэстер. Тонкий, скользкий, с тем характерным блеском, который видно за три метра. На этикетке значилось «атлас-сатин», но любой, кто хоть раз держал в руках настоящий атлас, понял бы разницу.
– Жанна, это не атлас. Это полиэстер.
– Нинок, ну какая разница? На фотографиях будет одинаково смотреться. Зато стоит в четыре раза дешевле.
– Разница такая, что через час в нём будет как в целлофане. Люди потеют, ткань липнет, швы расходятся. Я из этого шить не буду.
Жанна поджала губы. Кольца на её пальцах стукнули о стол – она положила руки и чуть наклонилась вперёд, как делала всегда, когда собиралась давить.
– Нина. У меня свадьба дочери. Ты хочешь, чтобы я разорилась на ткань?
– Я хочу, чтобы твоя дочь не выглядела дёшево на собственной свадьбе.
Она забрала пакеты и уехала. А через три дня привезла новые. Я открыла – тот же полиэстер, только другого цвета. На этикетке уже стояло «шёлк-микс». Я провела рукой по ткани и почувствовала, как она электризуется – шёлк так не делает.
– Жанна.
– Нина, это другая ткань, получше. Мне продавец сказал – смесовая, с добавлением шёлка.
– Тут шёлка столько же, сколько в моих тапочках.
Она начала кричать. Что я капризничаю, что срываю свадьбу, что у неё нет денег на дорогую ткань, потому что каждая копейка идёт на банкет, на ресторан, на фотографа. И что я должна быть благодарна за работу, которую она мне даёт.
– Благодарна? – я повторила это слово и поняла, что пальцы у меня дрожат, но не от страха. От злости. – Жанна, ты мне за три месяца сорок семь тысяч должна. Это не благодарность – это долг.
– Подождёшь. После свадьбы всё отдам. Ты же знаешь, я слово держу.
Я знала обратное. Но промолчала и поставила условие: шью из того, что привезёт, но на ярлыке внутри каждого наряда будет моя бирка. «Швея – Нина Карасёва, г. Тверь». Жанна скривилась, но согласилась. Ей нужны были наряды.
Через несколько дней моя соседка Тамара, которая ходила к Жанне в магазин, рассказала мне между делом:
– А я платье у Жанны видела, красивое такое, бордовое. Говорит, из итальянского ателье шьют, на заказ. Дорого, правда – одиннадцать тысяч.
Бордовое платье с запáхом. Я сшила его за два дня, Жанна заплатила мне тысячу восемьсот. Итальянское ателье.
Я достала тетрадку и посчитала заново. Если Жанна продаёт в среднем за шесть-восемь тысяч, а мне платит тысячу восемьсот – разница минимум четыре тысячи двести на каждой вещи. Умножить на триста. Получалось больше миллиона. Даже если вычесть аренду, ткань и прочее – мне недоплатили не меньше восьмисот тысяч. За четыре года. Я смотрела на эту цифру в тетрадке и не могла вдохнуть. Восемьсот тысяч. Мы с Вадимом за его сторожевую зарплату и мои две тысячи за платье жили так тесно, что я считала, можно ли купить сливочное масло или обойтись подсолнечным. А Жанна в это время продавала мою работу втрое дороже и носила кольца на каждом пальце.
Вадим посмотрел на тетрадку, потом на меня.
– Уходи от неё.
– А деньги?
– Какие деньги? Те, что она тебе не заплатила за четыре года? Нина, она тебе их никогда не отдаст. Ни двенадцать тысяч, ни сорок семь. Забудь и уходи.
Я не забыла. Но и не ушла. Потому что в комнате на манекене висело недошитое свадебное платье Ларисы – белый атлас с кружевной вставкой, которую я пришивала вручную, стежок за стежком. Платье было красивое. Я вложила в него три недели работы и всё умение, которое у меня было. Бросить его – всё равно что бросить собственного ребёнка.
И потом – Лариса-то ни при чём. Девочка выходит замуж.
***
В среду Жанна приехала забирать два платья для подружек невесты – те самые, из полиэстера, который она привезла вторым заходом. Я сшила, раз уж согласилась, но внутри каждого стояла моя бирка. Жанна покрутила платья, заглянула за воротник и увидела.
– Это что?
– Моя бирка. Мы договаривались.
– Я передумала. Убери.
– Не уберу.
Она посмотрела на меня снизу вверх – я выше на голову – и медленно оторвала бирку с первого платья. Просто взяла за край и дёрнула. Ткань треснула.
– Ой, – сказала Жанна. – Ну вот, видишь, из-за твоей бирки порвалось. Перешьёшь.
Руки у меня стали ледяными. Не от холода – от того, как спокойно она это сделала. Четыре года я шила для неё, ночами, по выходным, в отпуске, – а она рвала мою работу за три секунды и даже не извинилась.
– Перешью. Но за отдельную плату. Триста рублей.
– Ты серьёзно? Триста рублей за два стежка?
– Жанна, ты мне за три месяца сорок семь тысяч не отдала. А торгуешься из-за трёхсот.
Она забрала платья и уехала. Вечером позвонила Регина – Жаннина подруга с рынка, торговала рядом трикотажем и знала все обо всех.
– Нин, ты чего с Жанной ругаешься? Она же тебе работу даёт. Где ты ещё столько найдёшь? Не молодая уже по рынкам бегать.
Я повесила трубку. Не стала объяснять. Кому объяснять-то? Регина четыре года слушала Жаннины рассказы о том, какой у неё «поставщик из Турции» и «ателье в Италии», и ни разу не усомнилась. А я стояла у окна и смотрела на двор. Мальчишки играли в мяч, бабушка на лавочке разговаривала по телефону. Обычный вечер, обычная жизнь. Только у меня внутри что-то сжалось – то ли от обиды, то ли от стыда. Стыд – это, наверное, было самое странное. Мне было стыдно, что я четыре года позволяла с собой так.
А потом наступила пятница, и произошло то, после чего я впервые подумала: всё, хватит.
Жанна не заплатила за январь, февраль и март. Сорок семь тысяч – я пересчитала трижды, с тетрадкой и калькулятором. Двадцать шесть вещей за три месяца. По тысяче восемьсот каждая – это сорок шесть тысяч восемьсот. Она не заплатила ни копейки.
– Жанна, мне нужны деньги за три месяца.
– Нинок, ну потерпи ещё чуть-чуть. Ты же видишь, свадьба на носу. Ремонт в квартире Лариске делаем – двести тысяч уже потратили. Всё после свадьбы, обещаю.
– Ты обещала двенадцать тысяч «на той неделе». Два месяца назад.
Пауза.
– Нина. Ты мне сейчас это припоминаешь? Когда у меня дочь замуж выходит? Ты вообще человек?
Вот тут я сделала то, чего не делала четыре года. Достала телефон, открыла фотографию ценника – семь тысяч пятьсот за моё платье – и отправила Жанне в мессенджер.
– Это моё платье в твоём магазине. За которое ты мне заплатила тысячу восемьсот. Жанна, я не буду шить новые партии, пока ты не отдашь долг. Сорок семь тысяч.
Тишина в трубке длилась секунд десять. Потом Жанна сказала очень тихо:
– Ты мне угрожаешь?
– Я говорю факты. Сорок семь тысяч. За три месяца.
– Нина, ради свадьбы. Потом всё отдам. Ну пожалуйста.
И я снова уступила. Потому что на манекене висело свадебное платье – почти готовое, оставалось только подол и рукава. Потому что Лариса прислала мне сообщение с пятью восклицательными знаками: «Нина Сергеевна, платье – мечта!!!» Потому что я шестнадцать лет не могла иметь детей и знала, что такое ждать чуда.
Но новую партию на продажу я шить отказалась. Впервые за четыре года. И вечером, когда Вадим пришёл с дежурства, я сидела на кухне без света и считала в тетрадке. Столбик цифр уходил на вторую страницу.
– Восемьсот тысяч, – сказала я вслух. – Минимум. За четыре года она мне недоплатила восемьсот тысяч рублей.
Вадим сел напротив. Снял очки, потёр переносицу.
– Нин. Дошивай это платье и всё. Больше ни одной нитки.
Я кивнула. Но знала, что осталось ещё пять нарядов.
***
За пять дней до свадьбы Жанна привезла два рулона ткани и список «добавок».
– Нинок, тут ещё кое-что. Ларискина свекровь хочет накидку к платью, я ей обещала. И жених попросил жилетку.
Семь нарядов вместо шести. За пять дней. Без предоплаты.
Я посмотрела на ткань. Опять полиэстер – зелёный и бежевый. Блестящий, как фантик от конфеты.
– Жанна, у меня свадебное платье не дошито. Подол и рукава. Пять нарядов ещё не начаты. И теперь ещё два. Это физически невозможно за пять дней.
– Ну позови кого-нибудь в помощь. Подругу какую-нибудь. Или мне скажи, я найду.
– Подругу. На мою швейную машинку. Шить свадебные наряды.
Она не уловила иронии.
– Ну да! Ты же не одна такая. Швей полно.
Пальцы сжались сами. Я почувствовала, как ногти впились в ладонь. Четыре года. Триста вещей. Восемьсот тысяч рублей. Ночи без сна. Красные глаза. Затёкшая спина. И «швей полно». За окном темнело, и моя швейная машинка стояла на столе, накрытая старой скатертью, как будто тоже устала. Двадцать лет я шила – и на заводе, и после, – и никто никогда не говорил мне «швей полно». Потому что это неправда. Хороших швей мало. А таких, как я, которые сидят за работой до двух ночи и перешивают каждый шов, пока не будет идеально, – единицы.
– Нет, – сказала я.
– Что – нет?
– Я не буду это шить. Ни накидку, ни жилетку, ни платья подружкам. Ничего.
Жанна застыла. Шарф на её шее сбился набок, и она машинально поправила его, сжав кулак.
– А свадебное платье?
Я посмотрела на манекен. Белый атлас с кружевной вставкой, которую я пришивала вручную, стежок за стежком, три недели. Платье было красивое – по-настоящему красивое. Подол подшит на живую нитку, рукава приколоты булавками.
– Платье я дошью, – и сама не поверила, что говорю это. – Если ты заплатишь мне сорок семь тысяч долга. Сегодня. Наличными или переводом.
Жанна расхохоталась.
– Нинка, ты в своём уме? У меня свадьба через пять дней! Какие сорок семь тысяч?
– Те самые, которые ты мне должна за три месяца работы.
– Ну подожди ты после свадьбы!
– Я четыре года жду. Хватит.
Жанна потянулась к телефону. Набрала Ларису – включила громкую связь, чтобы я слышала.
– Мам, что случилось? – голос Ларисы, высокий, испуганный.
– Нина отказывается шить. За пять дней до свадьбы.
Лариса закричала. Не заплакала – именно закричала, как кричат, когда ломают любимую вещь.
– Как отказывается?! А платье?! Мам, я же всем сказала, что у меня эксклюзивное платье! Что делать?!
– Вот скажи ей сама, – Жанна повернула телефон экраном ко мне. – Скажи Ларисе, что ты ей свадьбу срываешь.
Я посмотрела на экран. Ларисино лицо, красные глаза, размазанная тушь. Двадцать восемь лет, свадьба через пять дней, и мать использует её как таран.
– Лариса, – сказала я тихо. – Твоя мама мне должна сорок семь тысяч рублей. И за четыре года недоплатила больше восьмисот тысяч. Я не срываю свадьбу. Я прошу заплатить за мою работу.
Лариса замолчала. Потом Жанна выхватила телефон и вышла в коридор, и я слышала, как она шипит: «Не слушай её, она выдумывает, я ей всё платила, у меня всё записано».
Через час после того, как Жанна уехала, мне написала Регина. В районный чат, на сто двадцать человек.
«Девочки, кто знает хорошую швею? Нина Карасёва подвела невесту за пять дней до свадьбы. Взяла ткань, деньги – и отказалась шить. Вот такие люди бывают».
Я прочитала это и поставила телефон на стол экраном вниз. Деньги. Она написала «деньги». Жанна ни копейки мне не заплатила за свадебные наряды – ни аванса, ни задатка. Ткань – свою привезла. Единственное, что я от неё получила за последние три месяца – обещания.
Вадим прочитал сообщение Регины, закрыл телефон и посмотрел на меня.
– Что будешь делать?
Я открыла тетрадку. Ту самую, в клетку, с красными подчёркиваниями. Пролистала все четыре года – каждый заказ, каждый платёж, каждое «потом отдам». Сфотографировала каждую страницу. И отправила Жанне одним сообщением – двадцать три фотографии.
А под ними написала: «Восемьсот тысяч рублей за четыре года. Это моя работа, мои ночи и мои глаза. Мы с тобой не семья, Жанна. В семье так не обманывают. Платье забирай как есть. Подол и рукава дошьёшь сама – швей же полно».
Ответ пришёл через минуту. Одно слово: «Предательница».
Я выключила телефон. Руки тряслись, но не от страха – от облегчения. Будто четыре года я несла мешок с камнями и наконец бросила его на землю. Сняла с манекена недошитое свадебное платье – атлас холодил пальцы, кружевная вставка зацепилась за булавку, – аккуратно сложила его в пакет и поставила у двери. Пусть забирает. Потом села за машинку, достала из комода отрез хлопка, который покупала для себя два года назад и всё никак не могла выкроить – времени не было, Жанна загружала. Обычный хлопок, в мелкий синий цветочек.
Заправила нитку. Крепкую, не китайскую – свою. И начала шить.
***
Прошёл месяц. Свадьба у Ларисы всё-таки состоялась – Жанна нашла какую-то швею через знакомых, но платья подружек пришлось покупать готовые, а свадебное платье Лариса в итоге тоже купила в салоне. Жанна потом рассказывала всем, что платье обошлось в сто двадцать тысяч – вдвое дороже, чем если бы шила я.
Мне Жанна звонила двадцать три раза за этот месяц. Я не ответила ни разу. Сорок семь тысяч она так и не вернула. Про восемьсот тысяч даже не заговаривала.
Но странное дело – после Регининого сообщения в районном чате мне стали писать люди. Не с руганью. С заказами. «Вы та самая Нина, которая шила для Жанниного магазина? А можно напрямую?» За месяц я получила одиннадцать заказов – больше, чем Жанна давала мне за два. И каждому клиенту я называла свою цену: четыре тысячи за платье, три с половиной за юбку, две за блузку. Они платили без торга. Кто-то даже вперёд.
Жанна наняла другую швею, но та, говорят, шила криво и медленно, и две клиентки вернули вещи. Магазин «Стиль и мода» работал, но без моих платьев ассортимент поредел.
Вчера Жанна прислала голосовое. Я не стала слушать до конца – только первые десять секунд. «Нина, нам надо поговорить. Ты же понимаешь, что я тебе работу давала четыре года...»
Я удалила сообщение и снова села за машинку. Передо мной лежал заказ – летнее платье для женщины из соседнего дома, простое, из льна, за четыре тысячи рублей. Я заправила нитку, нажала на педаль и подумала: а ведь нитка больше не рвётся. Хорошая нитка, моя.
Но иногда, по вечерам, я смотрю на фотографию того свадебного платья – белый атлас с кружевной вставкой – и думаю: а правильно ли я сделала? Лариса плакала. Ей двадцать восемь, она ни в чём не виновата, она просто хотела красивую свадьбу. А я забрала у неё платье за пять дней до торжества. Из-за денег. Из-за того, что её мать меня обманывала.
Вадим говорит – правильно. Четыре года хватит. Восемьсот тысяч – это не шутка. А я не знаю. Иногда мне кажется, что надо было дошить. Хотя бы платье. Хотя бы ради девочки.
Я перегнула – или четыре года обмана на восемьсот тысяч дают мне право отказать за пять дней до свадьбы? А вы бы дошили?