Мадемуазель Грета не просто жила – она ежесекундно тонула в океане собственных чувств. Эта королева аффекта могла оплакивать закончившийся блокнот так, словно присутствовала на похоронах близкого друга: отсутствие бумаги означало гибель еще не родившейся мысли, а значит – мировую трагедию.
Если же оттенок чернил вступал в конфликт с колоритом ее настроения, Грета впадала в экзистенциальный ужас, видя в этом предвестие краха мироздания. Впрочем, даже эти бури меркли перед главным испытанием ее нервов – встречами с мужчинами.
В один из таких дней, наэлектризованная предчувствием, Грета впорхнула в магазин элитных канцтоваров. Правда, сами товары ничем не отличались от тех, что продают в ларьках на остановках, но местная наценка превращала обычную шариковую ручку в объект серьезных инвестиций.
Наряд Греты был манифестом творческой эксцентричности. Платье из канареечного шифона трепетало на ходу, а пышные рукава-буфы при каждом жесте складывались в причудливое подобие книжных страниц.
Талию стягивал тяжелый фиолетовый бархат пояса, по которому была пущена дерзкая аппликация из фломастеров и карандашей. Казалось, эта канцелярия живет своей жизнью: в шуршании ткани Грете слышался заговорщический шепот маркеров, предвкушающих новый шедевр, и звонкое нетерпение остро заточенных грифелей.
Венцом образа служила широкополая шляпа, превращенная в витрину писчей лавки. Среди лент затаились миниатюрные скрепки, кнопки и циркули. Кнопки покачивались у самого уха мадемуазели, колюче шепча слова поддержки, а крошечные линейки, точно строгие стражи порядка, следили, чтобы хаос чувств не выплеснулся за края разумного.
Через плечо героини была перекинута сумочка-тетрадь, торцы которой мерцали, будто покрытые пыльцой, – ее переносной алтарь вдохновения. Как видим, мадемуазель относилась к канцелярским мелочам совсем не как к мелочам!
Приблизившись к витрине с пишущими инструментами, Грета устроила настоящий сеанс обольщения. Она кокетливо извлекла из подставки алое перо – инструмент, чей цвет пылал первобытной страстью. Игриво качнув бедрами, Грета прошептала, обращаясь к перу как к порочному любовнику:
– Как же ты великолепна, моя сладострастная штучка! Я слышу твой зов: «Пиши, Грета, пиши!» Истинное перо – как хороший роман: глубокое, страстное и оставляющее на сердце (и пальцах) неизгладимый след…
– Вам помочь, мадемуазель? – раздался за спиной бархатный голос.
Грета обернулась. Перед ней стоял продавец – воплощение интеллектуального шика: стильная оправа, артистический беспорядок в волосах и взгляд, обещающий понимание с полуслова. В груди Греты тут же вспыхнул пожар надежды.
– О, да! – воскликнула она, театрально прижав руку к корсажу. – Я жажду чего-то особенного. Инструмент, способный выдержать натиск моих сокровенных эмоций. Что-то, в чем пульсирует… страсть!
Мужчина, не теряя обаятельной уверенности, извлек из футляра набор дерзких маркеров:
– Эти помогут вам препарировать чувства во всех оттенках. Взгляните на этот алый – он создан специально для признаний, которые не терпят отлагательств.
В голове Греты тут же всплыл бородатый анекдот: «Фломастер – он как мущина: стоит залить внутрь спирт, и он тут же оживает». Она подавила смешок, уже примеряя на этот красный стержень роль верного спутника в своих амурных авантюрах.
Воображение тут же нарисовало кинематографичную сцену: полумрак кофейни, аромат арабики и мерцание свечей. Она передает таинственному незнакомцу записку, начертанную этим беспощадным цветом, их пальцы соприкасаются, и мир взрывается искрами…
Но в следующую секунду ее охватил ужас.
– А что, если я напишу нечто слишком… откровенное? – пролепетала она, холодея от собственной смелости. Мысль о том, что ее откровенности могут вызвать цунами, способное разрушить чью-то жизнь (или хотя бы вечер), заставила ее сердце биться в неистовом ритме.
Продавец, виртуозно считав ее минутное замешательство, накрыл паузу мягкой, почти гипнотической улыбкой:
– Не бойтесь, мадемуазель. Тот, кто не рискует быть неверно понятым, рискует не быть понятым вовсе. Позвольте себе роскошь искренности – и тогда бумага превратится из немого свидетеля в распахнутое окно вашей души.
Слова мужчины подействовали на Грету как инъекция адреналина. Вдохновение, граничащее с одержимостью, толкнуло ее на решительные действия. Одной красной метки ей было мало – она жаждала тотальной экспансии чувств.
В корзину, точно трофеи с поля боя, полетели ручка того же вызывающего оттенка, пачка стикеров-сердечек и блокнот в пухлом бархате, напоминающем на ощупь театральную кулису. Она сметала с полок милые безделушки, прекрасно понимая, что большинство из них обречено на пыльное забвение. Но сейчас это не имело значения: Грета уже видела себя великим драматургом собственной страсти.
В ее голове, точно пузырьки шампанского, лопались идеи. Она представляла, как щедро сдобрит свои послания тем самым «сладострастным карамазовским» надрывом, который так внезапно охватил ее в окружении полок с тетрадями. Каждое слово должно было кричать, каждая запятая – кровоточить алым цветом ее нового фломастера.
Грета уже видела себя в тишине кабинета: мягкий нимб настольной лампы, трепетная бумага и он – ее новый фаворит. В ее воображении красный фломастер окончательно утратил черты канцелярского изделия, превратившись в нечто почти одушевленное.
Его глянцевый корпус цвета переспелой вишни казался ей шелковистой кожей, а обтекаемая форма будила в душе томные ассоциации, далекие от простого чистописания. Этот «маленький художник» виделся ей искушенным любовником, способным одним касанием превратить девственно чистый лист в поле для чувственных экспериментов.
Выплывая из магазина с охапкой бумажных и пластиковых сокровищ, мадемуазель замерла в дверях. Ее охватил последний на сегодня порыв вдохновенного бесстыдства. Она обернулась и, окинув продавца взглядом, в котором смешались вызов и нежность, бросила через плечо:
– Знаете, сударь… Будь вы фломастером, я бы никогда не прятала вас в ящик стола!
За спиной рассыпался настороженный смех мужчины. Грета, вспыхнув маковым цветом в тон своим покупкам, упорхнула на улицу. Сердце колотилось в ритме страстного танго: она в очередной раз доказала себе, что даже визит за скрепками можно превратить в акт высокого искусства, если в твоих жилах течет не кровь, а расплавленная «карамазовщина».
На улице Грета не пошла, а фактически полетела в сторону ближайшего сквера. Ее несла буря: смесь восторга, тревоги и того самого «сладострастного надрыва», который требовал немедленной разрядки. Ей нужно было выплеснуть это на бумагу, пока чувства не сожгли ее шифоновое платье изнутри.
Она рухнула на ближайшую скамью. Пальцы, дрожа от нетерпения, выудили из пакета бархатный блокнот. Срывая защитную пленку, Грета едва не плакала от сладостного предвкушения. И вот он – алый фломастер. Его колпачок поддался с таким звучным, властным щелчком, что Грета невольно зажмурилась.
– Ну, мой маленький демон, – прошептала она, – покажи, на что ты способен.
Она приставила кончик к девственно белому листу. Но едва алый стержень коснулся бумаги, как случилось непоправимое. Вместо изящной тонкой линии фломастер выдал жирную, расплывающуюся кляксу. Стержень оказался чрезмерно сочным – он буквально захлебывался чернилами.
Грета замерла. Огромное красное пятно росло, впитываясь в пористую бумагу, и теперь напоминало не «дыхание страсти», а результат кухонной катастрофы с участием свеклы. Для мадемуазели, чей мир держался на безупречности канцелярских линий, это был удар в самое сердце.
– Он… он истекает кровью! – взвизгнула она на весь парк, вскакивая со скамьи. – Он не пишет, он рыдает!
Ее воображение мгновенно перерисовало недавнюю сцену в магазине. Теперь улыбка продавца казалась ей не притягательной, а коварной. Он знал! Он специально подсунул ей этот гипертрофированный инструмент страсти, чтобы посмеяться над ее искренностью! В голове Греты снова зазвучал анекдот про спирт, но теперь он казался зловещим: этот фломастер явно «перебрал» еще до того, как попал к ней в руки.
Она посмотрела на свои пальцы – они были испачканы ярко-красным. Это выглядело так трагично, так беспощадно, что Грета почувствовала приближение настоящей, королевской истерики.
– Предательство! – выдохнула она, прижимая блокнот к груди и оставляя на бархате алые отпечатки. – Канцелярское предательство!
Она поняла, что не может просто так уйти. Ей нужно вернуться. Не за извинениями и не за деньгами. Ей нужно было швырнуть этот «орущий» алым цветом инструмент к ногам того, кто осмелился нарушить гармонию ее внутреннего мира.
Грета уже собиралась сорваться с места, но в этот миг на бумагу упала еще одна жирная, неприлично яркая капля. Мадемуазель замерла. Алое пятно не просто расплылось – оно запульсировало, жадно пожирая пространство, словно у него был собственный пульс. Гнев мгновенно сменился восторгом охотника, встретившего достойного зверя.
– О боже, он фонтанирует! – ахнула она, и в ее глазах заплясали чертики. – Он просто слишком страстный для этой пуританской бумаги!
Вместо того чтобы рыдать, Грета принялась самозабвенно «укрощать» строптивый инструмент. Она начала возить фломастером по листу с такой неистовой скоростью, что кончик стержня едва успевал за ее мыслью. Из алой лужи стали прорастать бурные заросли, гигантские цветы, похожие на взрывы сверхновых, и подписи, напоминающие кардиограмму влюбленного кролика.
– Пиши, мой ненасытный, изливай свою душу! – подзадоривала она его, чувствуя себя дирижером алого оркестра.
Прохожие начали оглядываться. Дама в желтом шифоне, яростно сражающаяся с красным фломастером на парковой скамейке, выглядела как минимум интригующе. Один почтенный господин в шляпе даже замедлил шаг, пытаясь рассмотреть шедевр.
Грета, заметив зрителя, выпрямила спину, поправила свой головной убор с циркулями и, лучезарно улыбнувшись, продемонстрировала ему абсолютно измазанную красным ладонь.
– Это экспрессионизм, сударь! – провозгласила она. – Момент, когда душа канцтоваров вырывается на свободу и требует шампанского!
Господин вежливо приподнял шляпу и поспешил скрыться, а Грета, довольная произведенным эффектом, вдруг почувствовала, что жизнь наполняется новым смыслом. Она решительно захлопнула блокнот (отчего тот издал сочный, «чавкающий» звук) и направилась к пешеходному переходу.
У нее был новый план. Если фломастер ведет себя как необузданный гусар, значит, ему нужно соответствующее окружение. Она не пойдет домой. Она пойдет в самое пафосное кафе города и закажет там самый дорогой десерт, чтобы запечатлеть его портрет этим «истекающим страстью» инструментом прямо на белоснежной салфетке.
Грета ворвалась в кофейню «Золотой Грифель» как тропический циклон в антикварную лавку. Ее желтый шифон победно развевался, а шляпа с циркулями опасно покачивалась, обещая уколоть любого, кто встанет на пути творческого экстаза.
– Официант! – провозгласила она, эффектно обрушиваясь на стул. – Мне самый большой эклер, чашку кофе крепостью с мущинский характер и пачку ваших лучших белоснежных салфеток. Моему спутнику, – она нежно выложила на стол алый фломастер, который все еще подозрительно подтекал, – требуется достойная арена!
Официант, юноша с лицом невозмутимого сфинкса, принес заказ. Глядя на красные пятна на ладонях мадемуазели, он и бровью не повел – в этом заведении видели и не таких художников. Но Грета не собиралась быть «просто художником».
Едва эклер коснулся стола, она схватила фломастер.
– Ну, мой необузданный, покажи им страсть! – скомандовала она.
Фломастер, почувствовав свободу и рыхлую текстуру бумажной салфетки, выдал фонтан цвета. Грета принялась рисовать профиль соседа по столику – грузного господина, который мирно дремал над газетой. Но так как фломастер все еще «истекал кровью», профиль господина начал стремительно превращаться в извергающийся вулкан.
– Боже, какая экспрессия! – шептала Грета, входя в раж. – Эти бакенбарды... они просто требуют огня!
В какой-то момент алая клякса перепрыгнула с салфетки прямо на белоснежную скатерть. Грета на секунду замерла, ее глаза расширились до размеров кофейных блюдец. Паника? Нет, вдохновение! Она поняла, что скатерть – это не ограничение, это возможность.
Она начала обводить кофейные чашки, тарелку с эклером и даже крошки сахара, соединяя их в одну гигантскую, пылающую схему своих чувств.
– Посмотрите! – вскричала она, обращаясь к проснувшемуся господину. – Это карта моих нейронных связей в момент соприкосновения с кремом!
Господин моргнул, глядя, как меню медленно пропитывается алым по краям.
– Мадемуазель, – осторожно заметил он, – у вас... э-э... фломастер протекает.
Грета посмотрела на него с нескрываемым превосходством королевы, снизошедшей до смертного:
– Это не он протекает, сударь! Это реальность не вмещает его объемов!
Она схватила эклер и, вместо того чтобы съесть его, торжественно водрузила в самый центр своего алого лабиринта на скатерти.
– Финальный штрих! – объявила она.
Грета выпрямилась, чувствуя себя Жанной д’Арк от канцелярии. Официант замер с подносом, как соляной столп, а господин за соседним столиком в ужасе прикрылся газетой.
– Счет, сударь! – провозгласила Грета, театрально взмахнув перепачканной рукой. – Хотя нет, какой счет? За это прикосновение к вечности вы сами должны мне доплатить!
Она посмотрела на дело рук своих: пропитанная алым скатерть, эклер, венчающий композицию как корона, и ее верный фломастер, который наконец-то затих, оставив победную каплю на фарфоре. В этот миг Грету осенило историческое величие.
– В конце концов, – бросила она официанту с лукавым прищуром, – Сальвадор Дали, кажется, тоже любил расплачиваться своей мазней в ресторанах, а чем я хуже? Считайте эту скатерть моим чеком, который со временем будет стоить целое состояние!
Одним резким движением она сорвала со своей шляпы золотистую скрепку-гигант и вонзила ее в несчастный эклер, словно флаг в покоренную вершину.
– Это символ нашей неразрывной связи с реальностью! – объявила она ошарашенному персоналу.
Затем, подхватив сумочку-тетрадь, Грета направилась к выходу. Ее походка была легкой, как у балерины, а желтый шифон победно шуршал. На пороге она обернулась и послала столу воздушный поцелуй:
– Прощай, мой маленький Везувий! Ты был слишком хорош для этого скучного мира!
Выпорхнув на улицу, мадемуазель Грета вдохнула прохладный вечерний воздух. Ее руки были красными, шляпа съехала набок, но она чувствовала себя абсолютно счастливой. Она поняла главную истину: если твоя жизнь не вписывается в узкие поля тетради, значит, нужно просто рисовать прямо на обложке.
Она весело подмигнула своему отражению в витрине и зашагала по мостовой, прикасаясь руками ко всем поверхностям, которые только попадались на ее пути. На них оставались едва заметные алые отпечатки пальцев – как ориентиры для тех, кто тоже решит сойти с ума от любви к хорошей канцелярии.
Дома Грета посмотрела на свои алые ладони. Краска подсохла, стянув кожу, и теперь руки казались облаченными в тонкие, кроваво-красные перчатки хирурга или палача. Она медленно поднесла их к лицу.
– Ну вот, – прошептала она, – теперь я сама – инструмент.
Ей вдруг стало невыносимо смешно от мыслей о мужчинах, скатертях и мире в целом. Все это было лишь фоном для ее грандиозного романа с самой собой. Грета поняла: ей больше не нужен фломастер, чтобы оставить след. Ей не нужны мужчины, чтобы чувствовать дрожь в коленях. Ей нужно было это тотальное, беспардонное слияние с цветом.
Она открыла самый большой альбом с ватманом плотностью в добрые три сотни граммов. Окунула пальцы в стакан с водой, стоявшей на столе, и начала медленно водить «кровавыми» руками по бумаге. Красный пигмент, оживая от влаги, послушно перетекал на лист, создавая причудливые розовые разводы, похожие на рассвет над полем битвы.
Это было актом абсолютного очищения. Грета не рисовала – она умывала свою душу о бумагу. Когда ладони стали почти чистыми, а лист превратился в пылающее полотно, она легла на кровать прямо в желтом шифоне.
В ту ночь ей снилось, что она – гигантская скрепка, удерживающая вместе небо и землю, чтобы они не разлетелись от избытка чувств.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь, уважаемые читатели. На нашем канале на Дзене вас ждут новые главы о приключениях впечатлительной Греты.