– Нам с Ирой нужна машина. Ты же понимаешь, статус, работа, детей в школу возить. Два миллиона — не такая уж большая сумма для человека с твоим прошлым, – Вадим мерил шагами мою кухню, едва не задевая плечом старую люстру.
Я молчала, разглядывая его идеально выглаженную сорочку. На экране планшета, который сын милостиво отдал мне три года назад, считая, что я «всё равно только в одноклассниках картинки с котами лайкаю», продолжали всплывать уведомления. Вадим в своей самоуверенной глупости забыл выйти из семейного чата.
«Нашла "Тихую гавань". Двадцать пять тысяч в месяц. Палата на четверых, зато стены свежепокрашенные. Сдадим её двушку на проспекте, пенсию переоформим на нас — еще и на бензин останется», – писала его Ирочка, сопровождая сообщение смайликом в виде домика.
– Ты меня слышишь? – Вадим бесцеремонно открыл холодильник и, поморщившись, выудил оттуда палку недорогой колбасы. – Ира говорит, тебе всё равно деньги девать некуда. На что ты их тратишь? На гречку и корвалол?
Я смотрела на его холеные руки. На часы, стоимость которых равнялась пяти моим годовым пенсиям. Внутри меня что-то окончательно, со звонким хрустом, оборвалось.
Тридцать два года. Столько я тянула его после того, как мой муж решил, что свобода дороже семьи. Я работала на двух работах, по ночам шила шторы на заказ, а по выходным мыла полы в торговом центре, пряча лицо под косынкой, чтобы не встретить знакомых.
Пять лет я не покупала себе ничего дороже самого дешевого мыла, чтобы Вадюша учился в престижном вузе и не чувствовал себя «бедной сиротой». Когда он женился, я, как последняя дура, отдала им один миллион двести тысяч — всё, что копила на «черный день».
– Пятьсот рублей, – тихо сказала я, глядя, как он брезгливо отрезает кусок колбасы.
– Что «пятьсот»? – Вадим обернулся, жуя.
– В моем кошельке пятьсот рублей. До конца недели. А на счету осталось всего двенадцать тысяч. Это всё, сынок. Остальное ты «взял взаймы» на свадьбу, на отпуск в Турции и на те курсы личностного роста, после которых ты так и не вырос.
Вадим фыркнул, откладывая колбасу:
– Ну так продай дачу! Она стоит миллиона три, не меньше. Зачем тебе эти грядки? Тебе уже тяжело там копаться, сама ныла в прошлом месяце. Четыре раза за лето спину прихватывало — зачем такие жертвы ради укропа?
Я вспомнила эти «четыре раза». Сын ни разу не приехал помочь. Он привозил детей на «свежий воздух», что в его понимании означало: бабушка стоит у плиты три часа, жарит мясо на семь человек, а потом собирает им четыре сумки урожая, пока они загорают.
– Значит, дачу продать? – я прищурилась. – А где же я буду лето проводить?
– Мам, не будь эгоисткой. О детях подумай. Ирочка нашла прекрасный вариант для отдыха. Пансионат в десяти километрах от города, сосновый бор, режим, профессиональный уход. Тебе там будет спокойнее, чем одной в четырех стенах.
Я видела это место на карте, когда проверяла их переписку. «Тихая гавань» находилась рядом с городской свалкой, а сосновый бор на фото был ловким фотошопом. Они не собирались меня навещать. Они собирались забирать мои деньги и квартиру.
В среду Вадим заехал снова, на этот раз с папкой документов и выражением лица великого благодетеля. Ирочка ждала в машине, не соизволив подняться.
– Мам, тут доверенность. На продажу участка и на управление твоим банковским счетом. Чтобы тебе не бегать по инстанциям, мы всё возьмем на себя. Ира уже нашла покупателя, за два восемьсот забирают, завтра сделка.
Я взяла ручку. Рука не дрожала — она будто окаменела. Именно в этот момент я поняла, что у меня больше нет сына. Передо мной стоял судебный исполнитель, пришедший описывать мою жизнь за долги, которых я не делала.
– Ты уверен, что мне там будет лучше? – я заглянула ему прямо в глаза, пытаясь найти хоть искру жалости.
– Конечно! Мы же семья. Мы о тебе заботимся, а ты только палки в колеса вставляешь со своей подозрительностью. Подписывай, не тяни время, у нас еще запись в автосалон на пять вечера.
Я подписала. Но не ту бумагу, которую он привез.
Через три дня мой телефон разразился звонком, от которого, казалось, завибрировали стекла. Я не видела лица Вадима, но отчетливо представляла, как его благородная бледность сменяется пятнами ярости.
– Мама! Ты что натворила? Какое еще «дарение»? Почему дача оформлена на фонд помощи онкобольным? Ты в своем уме?!
– Я решила, Вадюша, что им нужнее. У них там сорок коек, и на каждую катастрофически не хватает финансирования. А квартиру свою я вчера официально выставила на аукцион.
– Какая квартира?! Где ты жить собираешься, старая ты... – он осекся, захлебываясь гневом.
– В пансионате, сынок. В «Золотом веке». Это дорого, сто пятнадцать тысяч в месяц. Зато там отдельная терраса, вид на озеро и меню от шеф-повара. Денег от продажи моей двушки как раз хватит на пятнадцать лет комфортного одиночества. А свою пенсию я буду тратить на коньяк и молодых массажистов.
– Ты не имеешь права! – визжал Вадим. – Мы на эти деньги рассчитывали! У нас кредит за машину Иры, долги за школу детей! Шестьсот тысяч! Ты нас по миру пустила!
– На самом деле, Вадим, я тоже на вас рассчитывала. Читала вашу переписку про «Тихую гавань» с видом на мусороперерабатывающий завод. Хорошее название для места, куда сдают отработанный материал. Но мне больше нравится мой вариант.
Я положила трубку и впервые за тридцать лет позволила себе не думать о том, что он будет есть на ужин. Я открыла бутылку вина, цена которой равнялась десяти килограммам той самой дешевой колбасы, и вылила её в хрустальный бокал.
Прошел месяц. Сын не звонит, но его адвокаты уже дважды присылали уведомления — пытаются признать меня недееспособной через суд. Говорят, Ирочка на каждом углу кричит, что я «впала в старческий маразм» и «предала родную кровь».
Квартира продана. Я стою на пороге с одним чемоданом. В нем фотографии моего покойного мужа, который, слава богу, не видит этого позора, и планшет — мой единственный союзник в этой битве.
Перегнула я, оставив сына с его кредитами и разбитыми мечтами о белом кроссовере? Или я просто вовремя выписала себе рецепт от смертельной болезни под названием «материнская слепота»?
Я сажусь в такси, но еду вовсе не в «Золотой век», как сказала сыну. У меня есть другой адрес, о котором Вадим узнает только тогда, когда придет вскрывать мое завещание.
В зеркале заднего вида я вижу, как у подъезда тормозит машина Вадима, и его жена, рыча, вылетает из салона с какими-то бумагами в руках.