Небольшая страна, население - полмиллиона человек, ВВП на душу населения вдвое выше, чем у соседей. Грамотность 90%, при том, что средний показатель по континенту около 9%. Современные дороги, больницы, какао с острова Биоко считается эталоном на мировом рынке
Это Экваториальная Гвинея в 1968 году - на момент обретения независимости от Испании. Доход среднего жителя составлял более 20% от дохода испанца, а Испания в те годы сама переживала экономическое чудо. На одну больничную койку 200 человек, ожидаемая продолжительность жизни выше, чем у большинства соседей
Страну называли “витриной колониального развития”. Но есть несколько нюансов:
- Испания покупала гвинейское какао по ценам выше мировых. Не из альтруизма - из политики. Образцовая колония должна была выглядеть образцово. Страна не зарабатывала свое благополучие на открытом рынке. От части, она получала его как субсидию - корпоративную дотацию материнской компании дочернему предприятию
- Города Экваториальной Гвинеи практически не производили собственной еды. Все везли из Испании: хлеб, молоко, базовые продукты - зависимость была значительной
- Плантации на острове Биоко держались на труде нигерийских мигрантов
Местная элита - буби, фернардино, испанские креолы - контролировала экономику. А народ фанг, составлявший большинство населения материковой части Рио-Муни, чувствовал себя чужим на собственном празднике. Они видели чужое богатство, испанские особняки, образованных людей в галстуках, говорящих на другом языке и живущих в другом мире
В учебниках по политологии это называется “ресурсная фрустрация”. А в нашей истории это электорат, готовый слушать того, кто прямо скажет - “они украли у вас то, что по праву ваше”
Переводчик
“Ту ночь в деревне Монгомо запомнили не из-за грозы — хотя гроза была такая, что пальмы гнулись до земли и река вышла из берегов на два локтя. Запомнили из-за старика Нве, который вышел под ливень босиком, поднял лицо к небу и сказал что-то тихо — так тихо, что никто не расслышал слов. Потом вернулся в хижину, сел у огня и объявил, что этой ночью в деревне родится мальчик, который будет говорить на всех языках — и не будет понят ни на одном.
Люди переглянулись. Старик Нве слыл человеком, чьи слова лучше не проверять… ”
По разным версиям, Франсиско Масиас Нгема родился, либо в семье местного колдуна, либо в семье мелкого дворянина фанг. Точная биография тонет в мифах - отчасти потому, что он сам ее переписал
Его отец погиб от рук испанского колониального администратора. Мать не пережила горя - да и не захотела пережить, она ушла вслед за мужем раньше, чем Франсиско успел повзрослеть. Мальчик вырос с этим - и с пониманием, что мир устроен по простому принципу: одни имеют власть, другие ее терпят. Одни стоят прямо, другие опускают плечи - и дело не в уме и не в силе. Дело в том, на чьей стороне бумага с печатью
Он попытался войти в первую категорию через единственный доступный путь - государственную службу. И трижды провалил вступительные экзамены. Прошел с четвертой попытки, и то только через протекцию колониальных чиновников, которым казалось, что Масиас “управляем” и так они обретают “своего” человека среди местных - достаточно лояльного, чтобы быть полезным, и недостаточно самостоятельного, чтобы быть опасным
Это важная деталь - не просто биографическая. Психологическая. Человек, которого система раз за разом отвергала как недостаточно умного, в итоге прошел в нее через заднюю дверь. И навсегда запомнил: образование - не гарантия власти. Связи и готовность играть по чужим правилам - вот что открывает двери. А потом - когда дверь открыта - правила можно будет и поменять
Он стал судебным переводчиком - человеком, который стоит между двумя мирами и контролирует то, что из одного попадает в другой
Масиас быстро понял практическую ценность этой позиции. Он брал взятки: помогал тем, кто платил, и топил тех, кто отказывался. Никто не жаловался - жаловаться было некому. Испанская администрация видела в нем исполнительного, лояльного чиновника. Послушного туземного функционера, на которого можно опереться в рамках “управляемой деколонизации”
Они продвигали его - медленно, осторожно, как продвигают полезный инструмент, не задумываясь о том, что инструмент все это время изучает руку, которая его кормит
В 1961 году Масиас оказался в Мадриде в составе официальной делегации. На конференции по будущему независимой Гвинеи он внезапно взял слово и произнес бессвязный панегирик персоне нон грата, объявив того “спасителем Африки, который просто запутался и начал завоевывать Европу вместо того, чтобы освободить континент от белых”
Зал оцепенел. Испанцы переглянулись. И - списали это на эксцентричность провинциального чиновника. Это была самая дорогостоящая ошибка в истории Экваториальной Гвинеи
Потому что в том монологе было все, но они не умели слышать то, что им не хотелось. Они смотрели на него и видели удобного туземца, которого можно использовать. Картина в их головах была устойчивее любых слов. Можно говорить что угодно - если ты вписан в их схему, слова будут переосмыслены так, чтобы ее не разрушить
К середине 1960-х он дошел до поста заместителя председателя Совета - в шаге от вершины. Испанцы продвигали его как часть плана “управляемой передачи власти”. Они рассчитывали получить лояльного президента, который сохранит их интересы в формально суверенной стране
В 1968 году Экваториальная Гвинея шла к первым свободным выборам в своей истории
Выборы
“Осень 1968 года выдалась в Санта-Исабель душной и неспокойной. Город — маленький, белёный, с португальскими черепичными крышами и испанскими вывесками над лавками — жил в том особом состоянии, которое бывает перед большой переменой: все чего-то ждут, никто не знает точно чего, и от этого незнания воздух становится гуще.
На фонарных столбах висели плакаты. Четыре лица. Четыре имени. Четыре обещания… “
Экваториальная Гвинея впервые в истории выбирает президента. ООН наблюдает. Мир аплодирует. Деколонизация в прямом эфире - то, что нужно прогрессивному международному сообществу
На старте - четыре кандидата. Среди них люди с реальным политическим опытом, юридическим образованием, конструктивными программами. Бонифасио Ондо Эду - бывший глава правительства, прагматик, готовый к диалогу с Мадридом, по всем меркам - фаворит. Бывший глава правительства, юрист, человек с репутацией и связями в Малабо, Мадриде, ООН. Говорил по-испански, французски, умел держаться на приемах
Его программа была взвешенной: экономические связи с Испанией, постепенные реформы, иностранные инвестиции - разумная программа. Скучная программа
Масиас - аутсайдер: без университетского диплома, с репутацией эксцентрика после мадридского инцидента и невнятной программой, которую ему писал нанятый испанский адвокат
Он вышел на свой первый большой митинг в Бате - городе на материковой части страны, в сердце земли фанг - без бумажки, без программы, без галстука. Это было важно - галстук был знаком тех, кто учился в Мадриде и смотрел на деревню сверху вниз. Масиас пришел в простой рубашке, как человек, которому нечего скрывать и незачем притворяться
Толпа была большая - крестьяне, мелкие торговцы, работники плантаций, молодежь, которой не досталось ни образования, ни перспектив. Они пришли посмотреть на очередного человека, который будет говорить красивые слова о будущем
И Масиас заговорил - сразу стало ясно, что это другое. Он не говорил о будущем. Он говорил о том, что они видят каждый день. Об особняках испанских плантаторов за белыми заборами. О том, чьи дети учатся в хороших школах, а чьи - нет. О том, кто получает деньги за гвинейское какао и куда эти деньги уходят. О том, что называется красивым словом “независимость”, но почему-то не влияет на то, кто живет в особняке, а кто - в хижине
Он говорил на языке фанг и на испанском - переключался между ними легко, как человек, которому оба языка одинаково родные и одинаково чужие. Толпа слушала
Потом он сделал паузу, повернулся и показал рукой в сторону квартала, где стояли дома испанских поселенцев
- Вы видите эти дома? - сказал он тихо. Так тихо, что люди в задних рядах подались вперед, чтобы расслышать. - После моей победы они будут вашими …
Масиас верил в то, что упускали конкуренты - выборы выигрывают не программы, выборы выигрывают эмоции. Его кампания строилась на трех простых конструкциях, каждая из которых работала как удар
- Все, кто ведет диалог с Мадридом - предатели. Агенты влияния и марионетки колонизаторов, готовые продать страну за испанские песеты. Только он, Масиас, по-настоящему суверенен. Только он не куплен. Только он говорит правду. Любое взаимодействие с Испанией автоматически становилось доказательством предательства. Образование стало уязвимостью. Связи стали обвинением
- Интеллектуалы, образованная элита, люди в галстуках - это не ваши. Это люди, которых испортила европейская культура. Они думают, что умнее вас. Они считают, что лучше знают, как вам жить. Истинная сила нации - в простом человеке, в крестьянине, который не потерял связь с родной землей и духами предков. Народ фанг - большинство, чувствующее себя чужим на собственном празднике - слышал это как личное обращение. Наконец-то кто-то говорил не на языке мадридских конференций, а на языке деревни
- Он выходил перед толпой и задавал вопрос: “Почему белые живут в роскоши, пока вы работаете на их плантациях?”. Никакой экономической программы. Никаких расчетов. Только образ и мощнейший эмоциональный крючок зависти, смешанной с надеждой. Классический популистский контракт: я называю виновного, я обещаю справедливость, а вы даете мне власть
В первом туре он не победил, но в коалиционной логике второго тура все решила поддержка снявшихся кандидатов - Эдмундо Босио и Атанасио Ндонго, чьи избиратели пошли за Масиасом
12 октября 1968 года Франсиско Масиас Нгема стал первым президентом независимой Экваториальной Гвинеи. ООН признала выборы честными. Международное сообщество поздравило страну с демократическим будущим
Никто не предположил, что именно произойдет дальше. Хотя все подсказки уже были произнесены вслух, с трибуны, под аплодисменты. Просто никто не слушал
Власть
Характер человека проявляется когда у него не остается ограничений. Первый ход случился через четыре месяца
Февраль 1969 года выдался напряженным. В стране копилось недовольство - экономика, державшаяся на испанских субсидиях и компетенции испанских специалистов, начинала давать сбои, цены росли. В правительстве шли разговоры о необходимости реформ
Испанские дипломатические миссии в Бате вывесили флаги по случаю какого-то официального праздника. Количество флагов превышало то, что Масиас счел приемлемым
С трибуны он заявил, что Испания готовит переворот, флаги это провокация - “Коллективный Запад” не может смириться с потерей сырьевого придатка. Внутри страны действуют агенты - люди с образованием, со связями, с европейскими манерами, которые улыбаются в лицо и работают против народа за спиной
Красота этой конструкции состояла в ее неопровержимости. Если заговор существует, то те, кто его отрицают, либо наивны, либо сами его часть. Если экономика ухудшается, это доказывает, что враги действуют. Если кто-то возражает, это доказывает, что он один из них. Круг замыкается сам собой, без усилий
Это звучало как откровение: вот почему так трудно, вот кто виноват, вот враг с конкретным лицом. Испанские специалисты - врачи, инженеры, агрономы, учителя - начали массово покидать страну. Экономика немедленно затрещала
Масиас объяснил народу, что это и есть освобождение
Одновременно был арестован главный политический конкурент - Атанасио Ндонго, министр иностранных дел. Обвинение: организация государственного переворота в интересах Запада. Пропаганда назвала его разоблачение “Днем победы над пособниками империализма” и “Днем национального возвышения”. Ндонго был в итоге выброшен из окна и погиб - Масиас фотографировал тело и показывал снимки журналистам
Ондо Эду бежал из страны, но был схвачен, возвращен на родину и убит в тюрьме Блэк-Бич
К лету Масиас объявил чрезвычайное положение. Это было временной мерой…
В 1970 году были запрещены все политические партии. Создана единственная разрешенная - PUNT, Единая национальная партия трудящихся. Членство было обязательным для всех граждан, дети вступали в партию с семи лет
В 1971 году вышел Декрет 415: все полномочия правительства и судебной системы переходили к президенту. В том же году появился Закон № 1: угроза в адрес главы государства каралась смертью
В 1972 году он провозгласил себя пожизненным президентом. Международное сообщество выразило обеспокоенность. Масиас принял ее к сведению
Управляющий Центральным банком был человеком добросовестным и образованным - именно эти два качества и сыграли против него. Он пришел к президенту с докладом: инфляция, бюджетный дефицит, необходимость реструктуризации долга, рекомендации по денежно-кредитной политике. Видимо он объяснял долго и подробно, скорее всего со схемами, с цифрами, с примерами из опыта других постколониальных экономик
Масиас слушал. Потом спросил: значит, деньги страны сейчас хранятся в банке?
Управляющий подтвердил: в банке, разумеется. Масиас помолчал. Банк, работающий по правилам - это банк, который подчиняется правилам, а не президенту. Это был неприемлемый порядок вещей
Управляющего больше никто не видел. Государственную казну Масиас перевез в Монгомо - в родную деревню, в дом, который он построил на месте отцовской хижины. Деньги отныне хранились в бамбуковых корзинах. Это было именно то, что требовалось
В 1973 году была принята новая конституция. За нее проголосовали девяносто девять процентов граждан. В том же году было официально запрещено употреблять слово “интеллектуал”. Оно было объявлено антинародным, колониальным пережитком, оскорбительным для простых людей, которые строят страну своими руками, а не рассуждениями
Люди, носившие очки, начали снимать их в общественных местах
Возвращение к корням
Кампания аутентичности начиналась тихо, идея была проста - семьдесят лет колониализма навязали гвинейцам чужие имена, чужую еду, чужие ценности, чужие способы думать о мире. Настоящая независимость - это не только смена флага. Это возвращение к подлинной идентичности, которую европейцы старательно вытравливали
Масиас переименовал себя - теперь он был Масие Нгема Бийого Ньеге Ндонг. Столица Санта-Исабель стала Малабо. Гражданам было предложено отказаться от колониальных имен и вернуть себе африканские. Тех, кто медлил, навещали
Хлеб был объявлен колониальным излишеством - продуктом, нетипичным для африканского стола, символом пищевой зависимости от метрополии. То же - молоко, сахар, помидоры. Истинная еда народа фанг была другой. Более простой и более честной
В магазинах опустели полки - сначала постепенно, потом быстро. Это была победа над пищевым рабством
Западная медицина была объявлена враждебной. Западные лекарства - “антиафриканские”. Спасение в традиционных методах и вере в вождя. Для внутреннего потребителя это подавалось как гордость. Как суверенный выбор, возврат к подлинности после унизительных колониальных десятилетий
Больницы, построенные в колониальный период, продолжали стоять - но работать им становилось все труднее: лекарств не было, врачи уехали или исчезли, а те немногие, кто оставался, понимали, что демонстрировать знания - опасно
В 1975 году вышел Декрет № 6: запрет частного образования, закрытие всех школ и библиотек. Западные знания были объявлены инструментом колониального порабощения. Единственное знание, достойное гвинейца - это знание, которое идет от президента
Молодежные отряды JMCM (Молодежь на марше с Масиасом) стали исполнительным органом новой реальности. Это были молодые люди без образования, без будущего и без страха
Им дали право решать, кто является патриотом, а кто - descontento, недовольным. Слово “недовольный” стало официальным термином, обозначающим государственное преступление
Проявлять недостаточно радости при упоминании президента - descontento. Носить очки - подозрительно. Хранить книги - опасно. Помнить, как было раньше, и не скрывать этого - смертельно
Остров Аннобон лежит в семистах километрах от материка - маленький, отдаленный, забытый. Когда политика аутентичности добралась и до него, а вместе с ней запрет западной медицины, на острове начался холерный мор. Жители попросили о помощи - передали через рыбаков, добравшихся до материка: люди умирают, нужны врачи, нужны лекарства
Масиас получил это сообщение и объявил жителей Аннобона недовольными. На остров отправили не врачей - на остров отправили отряды JMCM. Теми, кто выжил после холеры, занялись люди в патриотических костюмах с мачете
К середине семидесятых страна перестала быть страной в каком-либо функциональном смысле. Флаг был. Радио вещало. Президент выступал. Но не было школ, больниц, банков. Денег не было - точнее, они были в корзинах в Монгомо, но купить на них все равно было нечего
Экономика вернулась к бартеру. Какао, которого в 1968 году производили сорок шесть тысяч тонн и которое делало Гвинею одним из ведущих производителей в Африке - стали производить четыре тысячи. Плантации стояли брошенными - некому было работать и некому управлять
Испанцы уехали, за ними уехали нигерийские рабочие, затем - все, кто мог уехать: врачи, учителя, инженеры, любой, у кого было образование и возможность пересечь границу
К 1977 году более 65% членов национального собрания были убиты. Треть населения страны к концу десятилетия окажется мертвой или в эмиграции. В стране останется около десяти человек с высшим образованием. Пропаганда называла происходящее невиданным ростом суверенитета
В 1978 году официальным девизом Экваториальной Гвинеи стала фраза: “Нет Бога, кроме Масиаса”
Католическая церковь - последний институт, способный конкурировать с режимом за умы и души людей, была запрещена. Храмы превратились в склады и казармы. Священники, оставшиеся в стране, получили новые обязательные тексты для проповедей. Каждая служба должна была содержать фразу: “Бог создал Экваториальную Гвинею благодаря Масиасу. Без Масиаса ее бы не было”
Портреты Масиаса появились везде: в учреждениях, на банкнотах, почтовых марках, в церквях. Государственное радио работало круглосуточно - речи президента, гимны в его честь, новости о победах над империализмом
Официальные титулы, обязательные в любом государственном документе: Уникальное Чудо, Гроссмейстер образования, науки и культуры, Непобедимый лидер, Отец независимости, Великий Мессия
Пропустить титул в официальном тексте - значит оскорбить вождя. Оскорбить вождя - тюрьма Блэк-Бич. Из Блэк-Бич возвращались редко
Сам Масиас к концу семидесятых все реже появлялся в столице. Он перебрался в Монгомо - в укрепленный дом на окраине деревни, окруженный наемниками из числа тех, кому он доверял
Паранойя, всегда жившая в нем, теперь стала хозяйкой. Он видел заговоры в поведении птиц. В направлении ветра. В том, как кто-то посмотрел. В том, как кто-то не посмотрел
Он переставал доверять людям из ближнего круга - тем, кого сам назначил, кого сам возвысил. Они исчезали - один за другим
Среди тех, кого он пока не тронул, был его племянник - Теодоро Обианг, военный офицер, директор тюрьмы Блэк-Бич. Человек, который знал о режиме все - изнутри, в деталях, на уровне конкретных имен и конкретных подвалов
Масиас доверял ему
Племянник
“Говорят — и это, возможно, правда, а возможно, легенда, которую трудно отделить от правды в таких историях, — что когда его вели через деревню, старухи смотрели молча, не двигаясь. Никто не кричал. Никто не радовался вслух. Они смотрели, как смотрят на что-то, чему не подобрать слова — не потому что слов нет, а потому что говорить всё ещё страшно, и этот страх не исчезает оттого, что человека, который его посеял, ведут со связанными руками… “
Теодоро Обианг Нгема Мбасого был человеком другого склада.
Там, где дядя был одержим - идеями, обидами, голосами в голове, говорившими о врагах и заговорах, - племянник был спокоен. Там, где дядя нуждался в толпе, в радио, в ритуалах подтверждения своей власти, племянник предпочитал тишину и конкретные цифры. Он был администратором - в том смысле, который это слово приобретает в местах вроде Блэк-Бич
Тюрьму он возглавил в начале семидесятых и управлял ею с той методичной аккуратностью, которую Масиас ценил в людях, занятых практической работой. Блэк-Бич была учреждением важным - в каком-то смысле единственным, которое продолжало функционировать в то время, когда все остальное разрушалось. Сюда привозили тех, кого нужно было изолировать или уничтожить. Отсюда они либо не возвращались, либо возвращались другими - сломанными так, что не могли уже быть опасны
К 1978 году Масиас начал пожирать собственный клан. Это было закономерно - система, построенная на страхе, в конце концов обращает страх на тех, кто ближе всего к ее центру. Дальние враги закончились, а ближние опасны уже тем, что много знают
Обианг смотрел на это и считал. Не дни - вероятность. Он был директором Блэк-Бич достаточно долго, чтобы понимать: когда список сокращается до тех, кто стоит вплотную, следующий в нем - тот, кто стоит ближе всех
Он начал осторожные разговоры. С военными офицерами, которых знал лично. С людьми, чьи родственники уже исчезли или вот-вот должны были исчезнуть. С теми, кому терять было уже почти нечего или кто понимал, что скоро будет нечего.
3 августа 1979 года, в четыре часа утра, военные подразделения под командованием Обианга заняли ключевые позиции в Малабо. Радиостанция. Казармы личной гвардии. Президентский дворец
Сопротивление было минимальным - не потому что переворот был хорошо организован, а потому что большинство людей, которые могли бы защищать режим, боялись тех, кого должны были защищать
Масиас к тому времени в столицу давно не приезжал. Когда до него дошли новости, он ушел в джунгли - с небольшой охраной и несколькими корзинами денег, с теми, что не успели сгнить
Джунгли он знал с детства - думал они его спрячут. Его искали две недели и нашли в лесу близ Монгомо - там, откуда все и началось. Он сидел среди деревьев, которые помнили его мальчиком. Рядом были корзины - часть денег он успел сжечь перед тем, как его настигли, больше ста миллионов долларов в разных валютах, превратились в пепел в яме под пальмой. Это был его последний управленческий акт - уничтожить то, что он более не мог контролировать
Его взяли без выстрелов. Он не сопротивлялся
Суд проходил в кинотеатре “Марфил” в Малабо. Это был спектакль десакрализации: человека, объявившего себя богом, судили в зрительном зале, как обычного преступника. Ему предъявили обвинение в 474-х убийствах - тех, что успели наспех задокументировать для процесса. Реальные цифры были другими - десятки тысяч, но эти цифры требовали времени и людей, которых в стране почти не осталось
Ему было пятьдесят пять лет. Он не произнес речи. Не объяснял. Не просил. Приговор был - смертная казнь
И здесь произошло то, что невозможно придумать, но что говорит об одиннадцати годах его правления точнее любого документа
Гвинейские солдаты отказались стрелять
Не из сочувствия или политических убеждений - из страха. Люди не могли поднять оружие против “Уникального Чуда”. Культ оказался прочнее режима
Приговор привели в исполнение марокканские наемники. Люди со стороны, не слышавшие ни одного гимна, не читавшие ни одного официального документа с положенными титулами, не знавшие, кто такой “Гроссмейстер образования, науки и культуры”. Для них он был просто осужденным
29 сентября 1979 года Франсиско Масиас Нгема был расстрелян
Тот факт, что стрелять пришлось иностранцам - до сих пор живет в народном фольклоре Экваториальной Гвинеи. Одни говорят, что это доказывает его сверхъестественную природу. Другие, что это доказывает природу страха, которую он оставил после себя. Возможно, обе интерпретации говорят об одном и том же
Мир снова аплодировал.
Снова - освобождение. Снова - новая эра. Снова - наблюдатели с блокнотами и авторучками, которые записывают и кивают.
Обианг выступил по радио. Он говорил об освобождении от тирании. О новом начале. О том, что отныне Экваториальная Гвинея встает на путь справедливости и развития
Вот только Теодоро Обианг был не просто племянником диктатора. Он был директором Блэк-Бич, знал режим изнутри с первого дня до последнего. Он сверг дядю не потому, что не мог вынести происходящего - если бы не мог, ушел бы раньше, когда еще было куда уходить. Он сверг его потому, что система начала пожирать тех, кто стоял ближе всего и нужно было успеть первым
В культуре фанг убийство родственника - тяжкий грех, несущий проклятие. Об этом знают все и не говорят вслух - это табу, которое висит над легитимностью нового президента по сей день
Обианг это знает и принял это знание как цену
Страна, которую потеряли
“Старик Нве сказал той ночью, что родится мальчик, который будет говорить на всех языках и не будет понят ни на одном. Может быть, он имел в виду, что мальчик научится говорить так, чтобы люди слышали то, что хотят услышать, и потому не поймут, что он говорит на самом деле
Франсиско Масиас Нгема был лучшим переводчиком своего времени. Он переводил реальность в версию, которая давала ему власть, и страна, которую он переводил, перестала существовать раньше, чем он перестал существовать сам… “
Следующие несколько лет страна пыталась вернуться к жизни - открывались школы, возвращались эмигранты, восстанавливались минимальные государственные функции. Это был мучительно медленный процесс: интеллектуальный класс был уничтожен физически. Строить новое государство было некому
А потом, в 1990-х, случилось то, что изменило все и… ничего. Нашли нефть
Экваториальная Гвинея стала одним из крупнейших нефтедобывающих государств Африки. ВВП на душу населения взлетел до уровня, сделавшего страну одной из богатейших на континенте
На бумаге - невероятный разворот. На деле - нефтяные доходы сосредоточились в руках семьи Обианга. Его сын Теодорин - вице-президент страны - стал фигурантом расследований во Франции и США: яхты, особняки в Париже, Малибу и Женеве, коллекции суперкаров на сотни миллионов
Французский суд заочно приговорил его к трем годам заключения и штрафу за отмывание денег
Школы работают, но качество образования остается низким. Больницы существуют, но медицинская помощь зависит от близости к элите. Тюрьма Блэк-Бич по-прежнему функционирует
Нынешний режим использует фигуру Масиаса как “пугало”, оправдывая ограничения гражданских свобод необходимостью поддержания стабильности и предотвращения возврата к хаосу 70-х
Государственная казна превратилась в “частный банкомат” - президент Обианг и его ближайшее окружение имеют прямой доступ к счетам, на которые поступают доходы от нефти
Члены его семьи владеют всеми ключевыми предприятиями, с которыми обязаны сотрудничать иностранные инвесторы. При заключении контрактов на разработку месторождений нефтяные компании выплачивают так называемые “подписные бонусы”, которые направляются на личные счета чиновников
Обианг правит с 1979 года. Сорок шесть лет. Он - самый долгоправящий президент в мире среди ныне живущих глав государств
Партия PUNT была переименована в PDGE - Демократическую партию Экваториальной Гвинеи. Структура та же. Система обязательной лояльности та же. Результаты выборов - стабильно выше 90%. Просто без лозунга “Нет Бога, кроме Масиаса” и с нефтью вместо какао
P.S.
Масиас Нгема не украл ресурсы страны - он украл ее будущее
И сделал это, следуя логике, которая на каждом шаге казалась внутренне последовательной. Это и есть самая страшная часть этой истории. Не злодейство само по себе - история знает злодеев и похуже. А то, как злодейство упаковывалось в язык освобождения, суверенитета, традиции и справедливости
Экваториальная Гвинея в 1979 году не могла начать восстановление - потому что восстанавливать было нечего и некому. Институты были уничтожены. Люди, которые могли их воссоздать, - убиты или рассеяны по миру
Страна не унаследовала ничего, кроме архитектуры подчинения. Шрамы, нанесенные одиннадцатью годами “уникального чуда”, не затянулись за сорок с лишним лет
Масиас сделал этот выбор в 1968 году. Экваториальная Гвинея живет с последствиями до сих пор