Зима в этом году выдалась снежная. Мы с мужем выехали из города рано утром, пока трассы ещё не забиты машинами. Дорога до деревни занимала около часа, но в такую погоду лучше было не рисковать и ехать медленнее. Саша крутил баранку и поглядывал на меня с улыбкой.
— Мама обрадуется, — сказал он. — Особенно халату. Ты же знаешь, она любит мягкое и тёплое.
Я кивнула и посмотрела на пакеты на заднем сиденье. Халат, тапочки с войлочной подошвой, большой пакет продуктов. Мама никогда не просила ничего особенного, но я старалась баловать её хотя бы такими мелочами. Она всю жизнь прожила в этом деревенском доме, доставшемся от бабушки, и ни за что не хотела переезжать в город. Говорила, что в городе ей душно, а здесь и воздух свой, и земля, и хозяйство.
Когда мы свернули с трассы на просёлочную дорогу, я заметила, что снег здесь никто не чистил. Саша выругался сквозь зубы, но машина шла уверенно — полный привод делал своё дело.
Вот и мамин дом. Двухэтажный, с резными наличниками, которые отец когда-то делал своими руками. Отец умер давно, когда я ещё в школе училась, но дом помнил его руки. Мама вышла на крыльцо, кутаясь в пуховый платок.
— Ирочка! Саша! — замахала она рукой. — А я уж думала, не доедете в такую метель.
Мы обнялись, зашли в дом. Внутри пахло пирогами и хвоей — мама всегда ставила живую ёлку, хотя Новый год был только через неделю. Сегодня Святой Николай, и для мамы это был особенный праздник.
— Проходите, раздевайтесь. Я как раз чай поставила, — засуетилась мама.
Я разложила подарки на лавке в прихожей. Халат она тут же примерила и засветилась от счастья. Тапочки пришлись впору. Саша внес пакеты с продуктами в кухню, и мы сели за стол.
Мама налила чай, поставила вазочку с вареньем и коробку конфет, которую мы привезли. Я откусила кусочек пирога с капустой и зажмурилась от удовольствия. Домашняя еда всегда вкуснее.
Мы говорили о всякой всячине: о работе, о погоде, о том, что в деревне опять отключают свет. Мама жаловалась, что без электричества тяжело и корову доить, и за курами смотреть. Я слушала и кивала, а в голове уже зрела мысль купить ей генератор.
В сенях хлопнула дверь. Мама удивлённо посмотрела в сторону коридора.
— Кто бы это мог быть? — пробормотала она и пошла открывать.
Я услышала голоса. Один — мамин, второй — резкий, знакомый, но я не могла сразу понять, кому он принадлежит. А потом в кухню вошли они.
Тётя Ярослава, сестра моей мамы, и её дочь Ольга.
Я не видела их почти год. Тётя жила в соседнем райцентре, Ольга училась в колледже в городе и к матери приезжала редко. И вдруг они здесь, на пороге, с кульком, из которого торчала завёрнутая в газету рыба.
— А мы к вам с колядками! — объявила тётя, сияя улыбкой. — Христос рождается, славите!
Я переглянулась с Сашей. До Рождества ещё больше двух недель, какие колядки? Но мама, как радушная хозяйка, засуетилась, приглашая их за стол.
— Проходите, раздевайтесь. Чай горячий, пироги свежие.
Ольга прошла мимо меня, даже не поздоровавшись, плюхнулась на свободный стул и уставилась в телефон. Тётя Ярослава села рядом со мной, положила руку мне на плечо и заглянула в глаза.
— Ирочка, какая ты красивая стала. Городская прямо. И муж у тебя видный, — она кивнула на Сашу. — Живёте хорошо?
— Нормально живём, тёть Ярослав, — ответила я настороженно. — Работаем.
— Работа — это хорошо, — пропела она. — А в деревню не собираетесь переезжать? Воздух тут, экология. Детей бы завели, на природе они здоровее растут.
— Нет, — отрезала я. — У нас квартира в городе, работа, ипотека. Саша инженером на заводе, я в бухгалтерии. В деревне работы по специальности нет.
— Ах, ну и правильно, — выдохнула тётя с таким явным облегчением, что даже Саша, увлечённо игнорировавший разговор, поднял голову и посмотрел на неё.
Я хотела спросить, к чему такие расспросы, но мама перебила, предлагая отведать рыбного пирога. Тётя оживилась, навалила себе полную тарелку и принялась уплетать, нахваливая мамину стряпню.
Ольга всё это время молчала, только пальцем по экрану водила. Изредка поднимала глаза, окидывала кухню оценивающим взглядом и снова утыкалась в телефон. Мне это не нравилось. Раньше мы с ней хотя бы перекидывались парой фраз, а тут полное игнорирование.
Чай допили, пироги доели. Мы с Сашей засобирались обратно — завтра на работу, а ехать в темноте не хотелось. Мама расстроилась, но понимала: городские дела не ждут.
Когда мы одевались в прихожей, тётя Ярослава выскользнула следом. Она взяла меня за руку своими холодными пальцами и снова заглянула в глаза. От её приторной улыбки мне стало не по себе.
— Слушай, а ты точно не собираешься переезжать? — спросила она шёпотом.
— Точно, — ответила я, высвобождая руку. — А зачем вы спрашиваете?
— Да так, пустяки. Думала, может, маме помощь нужна. А если вы не едете, то мы с Ольгой могли бы почаще приезжать, помогать по хозяйству. Всё-таки родная сестра.
Я кивнула, хотя внутри заскребли кошки. Тётя Ярослава никогда не отличалась альтруизмом. За двадцать лет, что она была замужем, она появлялась у мамы раз в пять лет, и то по большим праздникам. А тут — на тебе, "помогать" собралась.
— Ну, доброго вам пути, дорогие! — пропела тётя, открывая перед нами дверь.
Мы вышли на крыльцо. Морозный воздух обжёг лицо. Саша пошёл прогревать машину, а я обернулась. В окне кухни горел свет, и я увидела тень тёти. Она стояла у стола и что-то говорила маме, размахивая руками. Ольга поднялась со стула и тоже подошла к окну. Мне показалось, или она смотрела не на маму, а на стены, на мебель, на потолок?
Мы сели в машину. Саша завёл мотор, и мы медленно поехали по заметённой дороге. На выезде из деревни я снова обернулась. Мама стояла на крыльце и махала нам рукой. А из окна на втором этаже горел свет. Там, наверху, были комнаты, где когда-то жила бабушка. Я вдруг подумала: зачем тётя с Ольгой туда пошли?
Всю обратную дорогу я молчала. Саша спросил, всё ли в порядке. Я ответила, что да, просто устала. Но внутри меня грызло неприятное предчувствие.
Я и представить не могла, как скоро оно оправдается.
После той поездки на Святого Николая я часто вспоминала странный разговор с тётей. Но работа, домашние дела, предновогодняя суета быстро задвинули эти мысли на задний план. Мы с Сашей купили маме генератор, как и планировали, но решили вручить его на Рождество, чтобы сделать сюрприз.
Мама звонила каждый вечер. Голос у неё был бодрый, она рассказывала про хозяйство, про соседей, про то, что снегу намело выше крыльца. Про тётю Ярославу она не упоминала, и я решила, что тот визит был случайным. В конце концов, сёстры есть сёстры, могут и повидаться захотеть.
Но как-то раз, числа двадцать седьмого декабря, я позвонила маме среди дня, в обеденный перерыв. Обычно она брала трубку сразу, а тут гудки шли долго, и я уже хотела сбросить, когда она ответила.
— Алло, дочка, — голос у неё был какой-то уставший, будто она только что мешки ворочала.
— Мам, ты чего такая? Заболела?
— Да нет, что ты. Просто Ярослава с Ольгой приехали, помогают мне по хозяйству. Снег чистили, кур кормили. Я и прилегла отдохнуть немного.
— Помогают? — удивилась я. — С чего бы это?
— Ну как же, родня всё-таки, — мамин голос звучал виновато. — Говорят, что хотят чаще приезжать, поддерживать меня. Ольга вон замуж скоро выходит, говорит, у свекрови учится хозяйство вести, вот и тренируется у меня.
— Замуж? — я даже присела на стул. — Ей же только девятнадцать исполнилось. За кого?
— А я и не знаю, дочка. Ярослава говорит, парень хороший, обеспеченный. Из города, кажется. Они особо не рассказывают.
Мне это всё не нравилось. Ольга, которая в девятнадцать лет вдруг решила выйти замуж и учиться хозяйству, — это было странно. Ольга, которую я знала, даже чайник поставить не могла, вечно сидела в телефоне и ныла, что ей скучно.
— Мам, ты поосторожнее с ними, — сказала я. — Не хочу тебя настраивать против сестры, но что-то тут не так.
— Да что ты выдумываешь, Ирочка, — обиделась мама. — Родная кровь. Ярослава хоть и не часто приезжала, но мы же сёстры. А теперь, видно, постарела, поняла, что семья важнее.
Я не стала спорить. Мама всегда была доверчивой, всегда искала в людях хорошее. Но осадок остался.
Рождество мы решили встречать в деревне. Саша отпросился с работы на пару дней, я наготовила всякой всячины, загрузили машину под завязку и поехали.
Дорога была расчищена лучше, чем в прошлый раз. Видимо, местные власти всё-таки вспомнили про деревню. Мы подъехали к маминому дому, и я сразу заметила у калитки следы от чужих колёс. Свежие, недавние.
— Опять кто-то в гостях, — пробормотал Саша, выключая двигатель.
Я промолчала. Мы взяли пакеты и пошли к крыльцу. Дверь была не заперта, из дома доносились голоса. Я толкнула дверь, и первое, что увидела в прихожей, — это огромные зимние сапоги тёти Ярославы и Ольгины модные ботильоны, заляпанные снегом.
В кухне было жарко и шумно. Мама стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Тётя Ярослава сидела за столом, разложив перед собой какие-то бумаги. Ольга снова уткнулась в телефон, но при нашем появлении подняла голову и улыбнулась. Улыбка у неё была странная, натянутая.
— Ирочка! Сашенька! — всплеснула руками тётя. — А мы вас ждали, ждали! Мама ваша нам всё уши прожужжала, что дочка с зятем приедут. Вот мы и решили составить компанию, не одни же вам Рождество встречать.
— Здравствуйте, — сухо ответила я, ставя пакеты на свободный стул.
Мама обернулась, и я увидела её лицо. Оно было не радостным, как я ожидала, а каким-то растерянным. Будто она не знала, радоваться нам или бояться.
— Проходите, раздевайтесь, — сказала она тихо. — Сейчас ужинать будем.
Я сняла пальто и прошла в кухню. На столе, кроме маминых тарелок, лежали какие-то документы. Тётя Ярослава небрежно сгребла их в стопку и сунула в сумку.
— Бумажки, — пояснила она. — Я маме помогаю с коммуналкой разобраться. Тут эти квитанции, ничего не поймёшь, а я в своё время в ЖЭКе работала, всё знаю.
Я промолчала, но внутри всё кипело. Какая коммуналка в деревенском доме? Тут печное отопление, свет по счётчику, вода из колодца. Какие могут быть квитанции, кроме оплаты электричества?
Саша, чувствуя моё настроение, подошёл и положил руку мне на плечо.
— Давайте поможем накрыть на стол, — предложил он миролюбиво.
Мы расселись. Мама поставила на стол кутью, узвар, пироги с грибами. Тётя Ярослава смотрела на всё это с таким видом, будто оценивала, сколько можно выручить, если продать. Ольга ела молча, изредка поглядывая на меня исподлобья.
— Ну, как там у вас в городе? — спросила тётя, жуя пирог. — Работаете всё?
— Работаем, — ответил Саша. — Куда ж без работы.
— А про детей не думаете? — тётя прищурилась. — Вам уже не двадцать лет, пора бы.
— Наше дело, — отрезала я. — Когда надо будет, тогда и родятся.
— Ой, какие вы строгие, — засмеялась тётя. — Я ж по-доброму. Просто Ольга моя вон замуж выходит, скоро внуков нянчить буду. А вам, городским, всё некогда.
— За кого выходит-то? — спросила я, стараясь говорить спокойно.
— За хорошего парня, — встряла Ольга, впервые подавая голос. — Сергей его зовут. Он адвокат.
— Адвокат? — Саша поднял бровь. — Молодой, а уже адвокат?
— Окончил, работает, — отрезала Ольга и снова уткнулась в телефон.
Тётя Ярослава засмеялась, но смех вышел неестественным.
— Ну что вы пристали к девчонке, — сказала она. — Личное же дело.
После ужина мама предложила попить чаю. Тётя согласилась, но я видела, что она ёрзает на стуле, будто хочет что-то сказать, но не решается. Наконец, когда мама разлила чай по кружкам, тётя откашлялась и начала.
— Слушайте, дорогие, есть у меня разговор серьёзный, — она перевела взгляд с меня на маму. — К вам обоим.
Мама замерла с чайником в руках.
— Какой разговор? — спросила она настороженно.
— Давно хотела сказать, да всё не решалась, — тётя вздохнула, изображая смущение. — Но сейчас, видно, время пришло. Ярослава, мы с тобой сёстры, одна кровь. И дом этот, — она обвела рукой кухню, — нашей матери был. Ты тут живёшь, и это правильно. Но Ольга моя замуж выходит. Жить им негде. Свекровь у Сергея, говорят, женщина строгая, не хочет молодых к себе пускать. А у меня халупа маленькая, сами знаете.
Я почувствовала, как у меня холодеет спина.
— И что? — спросила я ледяным голосом.
— А то, Ирочка, — тётя посмотрела на меня с притворной жалостью. — Что ты маму в город забрать должна. У вас там квартира, всё есть. А маме вашей здесь одной тяжело. Мы с Ольгой будем приезжать, за домом следить, хозяйство вести. Ольга как раз учится, ей опыт нужен. А когда мама состарится, всегда к вам вернуться сможет.
Мама побледнела и опустилась на стул.
— Ты это серьёзно, Ярослава? — спросила она тихо.
— Абсолютно, — тётя даже не моргнула. — Я ж о тебе забочусь, сестра. Тут одной зимой каково? Свет отключают, снег чистить надо, корова мычит. А в городе тепло, уют, Ирка с Сашей рядом. Чего тебе здесь сидеть?
— Мама никуда не поедет, — сказала я, вставая из-за стола. — Она сама решает, где ей жить. И не вам указывать.
— Ой, Ирочка, не горячись, — тётя скрестила руки на груди. — Ты о маме подумай. Или тебе лишь бы квартира свободная была, чтобы мать не мешала?
— Да как вы смеете? — воскликнула я. — Мы маме помогаем, чем можем, приезжаем постоянно, подарки возим, генератор купили, чтобы света не боялась!
— Подарки, — усмехнулась Ольга, не отрываясь от телефона. — Халат дешёвый, тапки. А мы тут каждый день, снег чистим, кур кормим. Где вы были, когда маме помощь нужна была?
Саша положил ладонь на мою руку, призывая остыть.
— Ольга, — сказал он спокойно. — Ты бы не встревала. Ты в этом доме вообще редкий гость, пока вдруг не понадобилось.
Ольга вспыхнула, открыла рот, чтобы ответить, но тётя её опередила.
— Молодёжь, не ссорьтесь, — примирительно сказала она. — Мы ж не враги. Просто предложили. А там как мама решит.
Все посмотрели на маму. Она сидела белая как мел, теребила край фартука и молчала.
— Я никуда не поеду, — наконец выдохнула она. — Здесь мой дом, здесь муж мой каждую досточку прилаживал. И бабушка здесь жила.
Тётя Ярослава поджала губы, но быстро взяла себя в руки.
— Ну, как знаешь, сестра, — сказала она, вставая. — Мы тебе зла не желаем. Пойдём, Ольга, видно, не ко времени мы.
Они оделись и ушли, даже не попрощавшись. Дверь хлопнула, и в доме воцарилась тишина.
Мама закрыла лицо руками и заплакала.
— Мамочка, не плачь, — я обняла её. — Никуда ты не поедешь. Это наш дом, и они его не получат.
— Ярослава, — прошептала мама сквозь слёзы. — Сестра моя... Как же так?
Я смотрела на тёмное окно, за которым мелькнули и скрылись две фигуры, и чувствовала, как во мне закипает злость. Теперь я точно знала: это только начало.
После Рождества прошло около двух недель. Мы с Сашей вернулись в свой обычный ритм: работа, дом, короткие вечера перед телевизором. Я каждый день звонила маме, но её голос меня тревожил. Она говорила бодро, но я чувствовала какую-то фальшь. Будто она что-то недоговаривает.
— Мам, как ты? — спрашивала я каждый вечер.
— Всё хорошо, дочка, — отвечала она. — Не переживай.
— Тётя Ярослава приезжает?
— Приезжает. Помогает. Ольга с ней бывает.
— Мам, ты осторожнее. Помнишь, что они говорили на Рождество?
— Ирочка, ну что ты. Они ж не чужие. Помогают, и ладно. Я одна не справляюсь.
Я вздыхала и замолкала. Спорить с мамой бесполезно. Она всегда считала, что родных надо прощать и принимать любыми. Но внутри у меня всё кипело.
Двадцатого января, в старый Новый год, я должна была работать. У нас в бухгалтерии была сдача отчётов, и я сидела в офисе до обеда. А ближе к трём позвонила важная клиентка и сказала, что встречу нужно перенести — у неё ребёнок заболел. Я освободилась неожиданно рано.
Саша был на работе, дома делать нечего. Я посмотрела в окно на серое зимнее небо и вдруг подумала: а не съездить ли к маме? Давно не была, соскучилась. Да и лекарства ей нужно было купить, она жаловалась на давление.
Я заехала в аптеку, купила таблетки, потом в магазин — взяла продукты, тёплую куртку, которую давно присмотрела, и Сапоги мамины из ремонта забрала. Загрузила всё в машину и поехала.
Связь в деревне всегда была плохая, а в тот день особенно. Я набирала мамин номер раз пять, но слышала только короткие гудки. Ну и ладно, решила я, сделаю сюрприз.
Дорога заняла чуть больше часа. Снег опять шёл, но трассу чистили, поэтому доехала я быстро. В деревню въехала, когда уже начало смеркаться. Решила не светиться, чтобы мама не заметила машину из окна. Припарковалась у соседей, тёти Нины. Она как раз вышла во двор кур кормить.
— Ой, Ирочка, — обрадовалась она. — А мамка твоя дома. Там у неё гости.
— Гости? — переспросила я.
— Ага, сестра твоя с дочкой. Давно уже сидят, с обеда.
Сердце ёкнуло. Я поблагодарила тётю Нину, взяла пакеты и тихонько пошла к дому. Подошла к калитке и замерла. Из приоткрытого окна на кухне доносились голоса. Окно было старым, деревянным, неплотно закрытым — мама всегда говорила, что его перекосило, и до конца оно не закрывается.
Я сделала несколько шагов и встала так, чтобы меня не было видно, но чтобы слышать каждое слово.
— Ты пойми, сестра, — это был голос тёти Ярославы. — Мы же о тебе заботимся. Ирка твоя в городе сидит, пальцем не шевельнёт, чтобы тебе помочь. Приедет раз в месяц, привезёт пакет из магазина и думает, что всё сделала.
— Ира помогает, — тихо ответила мама. — И деньгами помогает, и лекарства покупает. И генератор вон какой купила.
— Генератор, — фыркнула тётя. — Подумаешь. А ты здесь одна, со светом этим, с коровой. Кто тебе корову доить помогает? Кто кур кормит? Мы с Ольгой. Каждый день приезжаем, вкалываем. А твоя Ира только звонит и ноет.
— Она не ноет, — голос мамы стал твёрже. — Она переживает.
— Переживает она, — вмешалась Ольга. — А чего переживать? Пусть заберёт тебя в город, и всё. Там и тепло, и светло, и врачи рядом. А мы тут за домом присмотрим.
— Я в город не хочу, — сказала мама. — Я здесь родилась, здесь и помру.
— Ну вот, опять ты за своё, — тётя вздохнула с таким видом, будто разговаривала с ребёнком. — Пойми, глупая, тебе же лучше будет. Ирка с Сашей люди молодые, занятые. Им не до тебя. А мы с Ольгой рядом. Ольга замуж выходит, ребёнка скоро родит. Ты бы правнуков нянчила.
— Каких правнуков? — удивилась мама. — Ольга ещё не замужем.
— Скоро будет, — отрезала тётя. — Сергей уже согласный. Только жить негде. У меня хата маленькая, у свекрови они не хотят. А здесь, — она понизила голос, — здесь места много. Дом большой, участок. Ольга с Сергеем тут и заживут, и тебе помощь будет.
Я стояла под окном, и руки у меня тряслись. Не от холода — от злости. Они уже всё распланировали. Выселить маму в город, а самим занять дом.
— Ярослава, — мамин голос дрогнул. — Ты это серьёзно? Ты хочешь, чтобы я ушла из своего дома?
— Ну почему ушла, — тётя говорила ласково, как с умалишённой. — Ты же не уходишь, ты к дочке переезжаешь. К родной крови. А мы тут поживём, дом в порядке подержим. Тебе же легче будет.
— А Ира? — спросила мама. — Что Ира скажет?
— А что Ира? — встряла Ольга. — Ира только рада будет. Она же тебя в город зовёт, я сама слышала. А ты упираешься. Вот и скажешь ей, что сама решила переехать. А мы уж тут как-нибудь.
— Не верю я тебе, Ярослава, — мамин голос звучал устало. — Зачем тебе мой дом? Ты двадцать лет сюда не приезжала.
— Затем, что ты моя сестра, — тётя повысила голос. — И дом этот нашей матери был. Я имею право. И документы у меня есть.
— Какие документы?
— А такие. Бабушка моя, царствие ей небесное, говорила, что этот дом поровну нам с тобой завещала. А ты тут одна распоряжаешься.
— Ничего она не завещала, — мама почти кричала. — Дом мне достался, потому что я тут жила и ухаживала за ней. А ты замуж вышла и уехала.
— Это ты так говоришь, — тётя перешла на шипение. — А я по-хорошему предлагаю. Не хочешь по-хорошему — будет по-плохому. У меня зять адвокат. Он такие дела щёлкает как семечки. Подадим в суд, докажем, что я вкладывалась в этот дом. И получим половину. А может, и больше.
— Ты не посмеешь, — мама всхлипнула.
— Посмею, — отрезала тётя. — Мне для дочки ничего не жалко. Так что думай, сестра. Или ты по-хорошему к Ирке едешь, а мы тут за домом смотрим, или суд, и тогда вообще без всего останешься.
Я не выдержала. Толкнула калитку, она противно скрипнула. В два прыжка пересекла двор, влетела в сени, распахнула дверь в кухню.
Все трое замерли.
Мама сидела за столом, бледная, с красными пятнами на щеках. Тётя Ярослава стояла над ней, уперев руки в бока. Ольга сидела в углу, уткнувшись в телефон, но при моём появлении подняла голову и уставилась на меня с наглым любопытством.
— Это вы меня так хвалите? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Тётя Ярослава на секунду растерялась, но быстро взяла себя в руки. Лицо её расплылось в приторной улыбке.
— Ой, Ирочка, ты не так поняла. Мы тут с мамой разговаривали, обсуждали, как ей лучше будет. Ты же не хочешь, чтобы мама одна мучилась?
— Я слышала, что вы обсуждали, — сказала я, подходя к столу. — Каждое слово слышала. Окно у мамы не закрывается, забыли?
Тётя переглянулась с Ольгой. Ольга спрятала телефон в карман и встала.
— Ну и что ты слышала? — спросила она вызывающе. — Мы правду говорили. Ты маму в город не забираешь, помочь не можешь. А мы тут каждый день.
— Вы тут каждый день, потому что вам дом нужен, — отрезала я. — А до этого двадцать лет вас не было.
— Ирочка, не надо ссориться, — начала тётя, но я её перебила.
— Вон из моего дома. Обе.
— Как это из твоего? — тётя выпучила глаза. — Это мамин дом.
— И пока мама жива, она здесь хозяйка. А я её дочь. И я сказала: вон.
Тётя Ярослава побагровела. Кулаки сжались, и на секунду мне показалось, что она сейчас кинется на меня. Но она сдержалась.
— Ты пожалеешь об этом, — процедила она сквозь зубы. — У меня зять адвокат. Мы вас по судам затаскаем. И дом этот всё равно наш будет.
— Хотите — подавайте в суд, — сказала я, стараясь говорить спокойно. — Нанимайте адвокатов. Но мы вам ни одного метра не отдадим.
Ольга хотела что-то сказать, но тётя схватила её за руку и потащила к выходу. В дверях она обернулась и бросила маме:
— А ты, сестра, подумай. Последний раз по-хорошему предлагаю.
Дверь хлопнула. Мы остались одни.
Мама сидела неподвижно, уставившись в одну точку. Я подошла, обняла её за плечи. Она была холодная и дрожала.
— Мамочка, не бойся, — сказала я. — Я никому тебя в обиду не дам.
— Сестра, — прошептала мама. — Родная сестра... Как же так?
Я смотрела в окно, где в сумерках таяли две фигуры, и чувствовала, что спокойная жизнь кончилась. Теперь будет война.
После того как тётя с Ольгой ушли, мама долго сидела молча. Я налила ей воды, заставила выпить таблетку от давления. Руки у неё тряслись, губы побелели.
— Мамочка, не думай о них, — говорила я, поглаживая её по спине. — Всё будет хорошо.
— Как же так, Ира? — повторяла она. — Ярослава же сестра. Мы с ней в одной комнате росли, одну кашу ели. Как она могла?
— Люди меняются, мам. Или всегда такими были, просто мы не замечали.
Я сама еле сдерживалась, чтобы не разреветься. Но надо было быть сильной ради мамы.
Саша приехал через час. Я позвонила ему сразу, как только тётя ушла, и он сорвался с работы, хотя до конца смены было ещё далеко. Когда он вошёл в кухню и увидел наши лица, вопросов задавать не стал. Просто обнял меня, потом подошёл к маме, присел рядом.
— Ничего, — сказал он тихо. — Прорвёмся. У меня есть друг, хороший нотариус. Давно работает, всякое видел. Завтра же к нему поедем.
Мама подняла на него глаза.
— А может, не надо? Может, они одумаются? Ярослава просто погорячилась.
— Мама, — я взяла её за руку. — Ты сама слышала, что она говорила. У неё зять адвокат, она в суд грозит подать. Это не на пустом месте. Надо готовиться.
Мама вздохнула и кивнула.
Мы остались ночевать в деревне. Саша сходил в машину, принёс продукты, я приготовила ужин, но никто не ел. Мама рано ушла к себе, сказала, что голова болит. Мы с Сашем сидели на кухне, пили чай и тихо переговаривались.
— Думаешь, у них правда есть шанс? — спросила я.
— Не знаю, — честно ответил Саша. — Юра, мой друг, он разбирается. Завтра расскажет. Но вообще, если нет завещания, наследники первой очереди — дети, супруги, родители. Сестры не в первой очереди. Но если она докажет, что вкладывалась в дом, что имеет право на долю, могут и присудить.
— Какие вклады? Она двадцать лет здесь не появлялась.
— Это мы знаем. А она может сказать, что помогала деньгами, или что бабушка обещала, или ещё что. В суде главное — доказательства.
Я тяжело вздохнула. В голове крутились слова тёти: "У меня зять адвокат". Вдруг он действительно сможет что-то сделать?
Утром мы позавтракали, мама немного приободрилась, но видно было, что она не спала всю ночь. Глаза красные, под ними тени.
— Мам, мы поедем к нотариусу сегодня, — сказала я. — Ты с нами?
— Нет, дочка, — она покачала головой. — Я тут посижу. Мне страшно даже думать про суды. Вы уж сами, как решите.
Я понимала её. Для мамы, всю жизнь прожившей в деревне, суд — это что-то страшное и непонятное.
Мы собрались и поехали в город. Саша позвонил Юре, договорился на вечер, чтобы после работы. Юра работал в нотариальной конторе в центре, недалеко от нашего дома. Мы заехали к себе, переоделись, выпили кофе и отправились на встречу.
Юра оказался приятным мужчиной лет сорока, спокойным, уверенным. Выслушал нас, не перебивая, иногда задавал уточняющие вопросы. Потом откинулся на спинку кресла и сложил руки на столе.
— Ситуация, скажу я вам, неприятная, но не безнадёжная, — начал он. — Давайте по порядку. Дом оформлен на маму? Есть документы о праве собственности?
— Да, — кивнула я. — У мамы все бумаги есть. Свидетельство о наследстве после бабушки.
— Хорошо. Когда бабушка умерла? Кто ещё был наследником?
— Бабушка умерла лет двадцать назад. У неё было две дочери: моя мама и тётя Ярослава. Но тётя тогда уже была замужем, жила в другом городе, и она написала отказ от наследства в пользу мамы. Мама мне рассказывала. Я сама не видела, но мама говорила, что был какой-то документ.
Юра оживился.
— Отказ от наследства? Это важно. Если есть письменный отказ, заверенный нотариально, то тётя не имеет никаких прав. Но надо найти этот документ.
— А если его нет? — спросил Саша.
— Тогда сложнее. По закону, если нет завещания, наследники первой очереди — дети, супруг, родители. Родные сёстры — вторая очередь. Они наследуют, если нет наследников первой очереди. Но у вашей мамы есть вы, Ира. Вы — наследница первой очереди. Значит, тётя не может претендовать на наследство, пока жива ваша мама и пока вы есть. Но она может попытаться доказать, что имеет право на долю в доме как на совместно нажитое имущество или как на вклад в строительство.
— Как это? — не поняла я.
— Если она докажет, что во время строительства или ремонта дома вкладывала свои деньги, личные средства, или своим трудом участвовала, то может требовать признания права на долю. Такие иски бывают. Особенно если есть свидетели, квитанции, договоры.
Я вспомнила слова тёти про "каждое бревно" и про то, что она "вкладывалась".
— Но она двадцать лет не приезжала! — воскликнула я. — Какие вклады?
— Это мы знаем, — улыбнулся Юра. — А она может найти свидетелей, которые скажут обратное. Например, старых соседей, которые помнят, как она мешки с цементом таскала. Или предъявит какие-нибудь старые чеки.
— У неё зять адвокат, — мрачно сказал Саша. — Может, они что-то придумают.
— Может, — согласился Юра. — Но суд любит факты. Если у неё нет реальных доказательств, а только слова, шансов мало. Но готовиться надо. Что я вам советую: во-первых, найдите все документы на дом. Во-вторых, соберите все доказательства вашей помощи маме: чеки на покупки, переводы, квитанции. В-третьих, поговорите с соседями, которые могут подтвердить, что тётя годами не появлялась. И самое главное — нужно оформить завещание или дарственную на вас, чтобы закрепить право собственности. Если мама согласна.
— Мама согласна, — твёрдо сказала я. — Она никому, кроме меня, дом не отдаст.
— Тогда не тяните. Чем быстрее оформим, тем меньше у них возможностей.
Мы договорились, что я привезу маму к Юре, как только соберём документы. На том и расстались.
Всю дорогу домой я молчала. Саша тоже не говорил ни слова. Только когда зашли в квартиру, он обнял меня.
— Прорвёмся, — сказал он. — Юра хороший специалист. Он поможет.
Я кивнула, но на душе было тяжело. Война только начиналась.
На следующий день я поехала к маме одна. Саша работал, а я взяла отгул. Нужно было поговорить с мамой серьёзно и поискать документы.
Мама встретила меня на крыльце. Вид у неё был получше, но всё равно тревожный.
— Ну что, дочка? Были у нотариуса?
Я рассказала всё, что сказал Юра. Мама слушала внимательно, кивала.
— Значит, надо искать отказ, — сказала она. — Я помню, был такой документ. Ярослава тогда приезжала, подписывала что-то у нотариуса в районе. Я даже не знала, что это важно. Просто сказали, что надо отказаться, чтобы мне одной досталось.
— Где он может быть? — спросила я.
— В шифоньере, в старой шкатулке. Бабушкиной. Пойдём, поищем.
Мы поднялись на второй этаж, в комнату, где раньше жила бабушка. Там стоял старый деревянный шкаф, на полках лежали стопки белья, какие-то коробки. Мама достала с верхней полки резную деревянную шкатулку, поставила на кровать.
— Здесь всё бабушкино хранится, — сказала она, открывая крышку.
Внутри лежали старые фотографии, письма, какие-то справки, медали. Мама долго перебирала, а я стояла рядом и смотрела. Наконец она извлекла сложенный вчетверо пожелтевший лист бумаги.
— Вот, кажется.
Я развернула. Это было нотариально заверенное заявление от имени Ярославы Ивановны, датированное двадцатью годами назад. Она отказывалась от своей доли в наследстве после смерти матери в пользу сестры, моей мамы. Всё по закону, с печатью и подписью.
— Есть! — выдохнула я. — Мама, это же наш главный козырь.
Мама улыбнулась, но как-то грустно.
— Бедная моя сестра, — сказала она тихо. — Зачем ей это надо? Неужели ради дома родную кровь продать?
— Не думай о ней, мам. Она сама выбрала.
Мы спустились вниз, и я позвонила Юре. Договорились на послезавтра, чтобы привезти маму и документы.
Но тётя Ярослава не собиралась сдаваться. Вечером того же дня, когда я уже собиралась уезжать в город, в дом влетела Ольга. Без стука, без звонка. Просто распахнула дверь и встала на пороге, уперев руки в боки.
— Чего пришла? — спросила я холодно.
— К бабушке пришла, — огрызнулась Ольга. — Не тебе одной тут хозяйничать.
— Какая я тебе бабушка? — удивилась мама.
— Тётя, бабушка, какая разница, — Ольга прошла в кухню, села на стул. — Мать просила передать: если вы по-хорошему не соглашаетесь, то мы начинаем суд. У нас уже всё готово. Сергей сказал, что дело верное.
— Ольга, зачем вам этот дом? — спросила я, стараясь говорить спокойно. — У вас своя жизнь, вы молодая. Неужели нет другого жилья?
— Другого нет, — отрезала она. — А здесь хороший дом, участок большой. Мы с Сергеем хотим здесь жить, детей растить. А твоя мать пусть в город едет, к тебе. Чего ей одной тут?
— Мать моя никуда не поедет, — сказала я. — И дом этот ей бабушка оставила. И у нас есть документ, что твоя мать отказалась от наследства двадцать лет назад.
Ольга на секунду опешила, но быстро взяла себя в руки.
— Это вы ещё докажите, что тот документ настоящий. А мы докажем, что мать вкладывалась. У нас свидетели есть.
— Какие свидетели? — не выдержала мама.
— А такие. Соседка тётя Зоя помнит, как мама помогала ремонт делать. И ещё дядя Коля из пятого дома. Они всё расскажут.
Я вспомнила тётю Зою — старушку, которая жила через два дома. Она действительно могла что-то сказать, но я сомневалась, что она помнит события двадцатилетней давности. Но Ольга говорила так уверенно, что мне стало не по себе.
— Уходи, — сказала я. — И передай своей матери: мы готовы к суду. Посмотрим, кто кого.
Ольга встала, окинула нас презрительным взглядом и вышла, громко хлопнув дверью.
Мама опять побледнела. Я обняла её.
— Не бойся, мамочка. У нас есть отказ, у нас есть правда. Мы выиграем.
Но внутри у меня самого всё дрожало. Впереди был суд, и я понятия не имела, чем он закончится.
После визита Ольги я почти не спала всю ночь. Ворочалась, думала о том, что сказала тётина дочка. Соседи. Тётя Зоя. Дядя Коля. Неужели они действительно готовы врать ради Ярославы? Или она им что-то пообещала?
Утром я вышла на кухню, сварила кофе. Мама уже не спала, сидела у окна и смотрела на улицу.
— Не спится? — спросила я, садясь рядом.
— Не могу, дочка. Всё думаю. Как же так получается: люди, с которыми я всю жизнь рядом жила, против меня пойдут?
— Может, и не пойдут, — сказала я, хотя сама в это не верила. — Может, Ольга просто пугает.
— Зря ты так, — мама покачала головой. — Тётя Зоя с Ярославой всегда дружила. Они ровесницы, вместе в школу ходили. А дядя Коля — он мужик простой, если ему пообещать, он и соврёт недорого возьмёт.
Я допила кофе и приняла решение.
— Мам, я схожу к ним. Поговорю. Узнаю, что на самом деле.
— Ой, Ира, не надо, — испугалась мама. — Ещё хуже сделаешь.
— Хуже уже некуда, мам. Если они собрались в суде против нас свидетельствовать, мы должны знать заранее. И уговорить их не врать.
Я оделась потеплее и вышла на улицу. Мороз был приличный, градусов пятнадцать, но солнце светило ярко. Первой я решила навестить тётю Зою. Она жила через два дома, в такой же старой избе, только поменьше.
Калитка у неё была заперта изнутри. Я постучала. Долго никто не открывал, я уже хотела уходить, когда услышала шаркающие шаги.
— Кто там? — раздался скрипучий голос.
— Тётя Зоя, это Ира, племянница Анны Петровны. Откройте, пожалуйста.
Засов лязгнул, калитка приоткрылась. В щель выглянуло сморщенное старушечье лицо с живыми, цепкими глазами.
— Чего надо? — спросила тётя Зоя неприветливо.
— Поговорить надо, тёть Зой. Про пустяки не стала бы беспокоить.
Она помялась, но всё же открыла шире и пропустила меня во двор. В доме было натоплено, пахло сушёными травами и ещё чем-то кисловатым. Тётя Зоя указала мне на табуретку у стола, сама села напротив.
— Ну, говори, чего пришла.
Я решила не ходить вокруг да около.
— Тёть Зой, вчера Ольга, дочка Ярославы, была у нас. Говорит, вы будете свидетельствовать, что Ярослава вкладывалась в строительство дома. Это правда?
Тётя Зоя отвела глаза. Помолчала, потом вздохнула.
— А тебе-то что за печаль? Свои разбирайтесь сами.
— Тёть Зой, вы же мою маму знаете. Она вам никогда плохого не делала. И бабушку мою знали. Зачем вам врать?
— Кто сказал — врать? — обиделась старуха. — Ярослава действительно помогала. Я помню.
— Что именно вы помните? — спросила я, стараясь говорить спокойно. — Когда это было? В каком году? Что она делала?
Тётя Зоя замялась.
— Ну... давно было. Ещё при бабке твоей. Приезжала, помогала. Чем могла.
— А конкретнее? — не отставала я. — Крышу крыла? Стены штукатурила? Фундамент заливала?
— А я почём знаю? — старуха начала злиться. — Я внутри не жила. Со стороны видела.
— Что именно видели?
— Машину видела. Грузовую. Приезжала, стройматериалы привозила.
— Чью машину? Когда?
— Давно, говорю же. Лет двадцать назад.
Я поняла, что больше ничего от неё не добьюсь. Либо она действительно ничего не помнит, либо не хочет говорить правду. Но одно было ясно: тётя Зоя будет на стороне Ярославы. Видимо, пообещали ей что-то.
Я поблагодарила за разговор и вышла. На душе было муторно.
Дядя Коля жил на другой улице, ближе к выезду из деревни. Это был мужчина лет шестидесяти, одинокий, сварливый. Его все побаивались. Когда я подошла к его дому, он как раз колол дрова во дворе. Увидел меня, остановился, опёрся на топорище.
— Здорово, Ирка. Чего пришла? Мамка прислала?
— Сама пришла, дядь Коль. Поговорить надо.
— О чём со мной говорить? Я человек простой, — он усмехнулся, но из рук топор не выпустил.
— О суде. Ярослава вас в свидетели зовёт?
Дядя Коля хмыкнул, отложил топор, вытер руки о ватник.
— Зовёт. А что?
— И вы пойдёте?
— А почему нет? Скажу, что видел.
— Что вы видели, дядь Коль? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Вы вообще в ту сторону редко ходите, всё больше у себя сидите.
— А вот и хожу, — огрызнулся он. — И видел. Ярослава приезжала, доски возила, брёвна. Помогала.
— Когда?
— Давно.
— Лет двадцать назад?
— Ну, может, и двадцать.
— А сколько вам тогда было? — спросила я. — Вы в каком году сюда переехали?
Дядя Коля опешил. Он переехал в деревню лет пятнадцать назад, я точно помнила. Мама рассказывала, что он купил дом у одной старухи, которая уехала к детям в город. Значит, двадцать лет назад его здесь вообще не было.
Я смотрела ему в глаза. Он понял, что проговорился, и зло сплюнул под ноги.
— Иди отсюда, — буркнул он. — Ничего я не знаю. Иди, пока цела.
Я не стала спорить. Развернулась и пошла прочь. Но на душе стало чуть легче. По крайней мере, я знала, что эти свидетели — липовые. Дядя Коля вообще не мог ничего видеть, а тётя Зоя ничего толком не помнит.
Вернувшись к маме, я рассказала ей о разговорах. Она слушала и качала головой.
— Я же говорила, Зоя с Ярославой дружит. А Колька... Кольке лишь бы деньги. Наверняка Ярослава пообещала заплатить.
— Пусть платят, — сказала я. — Суд не дурак. Если он скажет, что видел что-то, чего не мог видеть, это быстро выяснится.
Вечером приехал Саша. Привёз продукты и новости. Юра, его друг-нотариус, нашёл для нас хорошего адвоката, специалиста по наследственным делам. Звали его Виктор Петрович, и он был готов встретиться с нами завтра.
— Чем быстрее начнём, тем лучше, — сказал Саша. — Они не будут ждать. Если у них правда есть адвокат, то иск подадут со дня на день.
На следующий день мы поехали в город. Виктор Петрович оказался пожилым мужчиной с умными глазами и спокойными манерами. Выслушал нас, изучил документы, которые мы привезли: свидетельство о наследстве, отказ тёти от двадцатилетней давности, копии чеков на покупки для мамы, распечатки переводов.
— Документ об отказе — это наша главная козырная карта, — сказал он. — Если он подлинный, а сомневаться нет оснований, то шансов у тёти почти нет. Но она может попытаться оспорить его. Сказать, что подписывала не глядя, или что её заставили, или что была недееспособна.
— Как это — недееспособна? — удивилась я. — Она нормальная была.
— Для суда это надо доказать. Но это сложно, особенно спустя двадцать лет. Скорее всего, они пойдут другим путём. Попытаются доказать, что она вкладывалась в дом. Тут нам нужно собрать свои доказательства, что никаких вложений не было.
— Я поговорила с соседями, — сказала я. — Одну они наняли, она что-то мямлит про давние годы. А второй вообще переехал сюда позже, чем бабушка умерла.
— Это хорошо. Зафиксируйте эти разговоры. Лучше, если у вас будут свидетели, которые подтвердят, что тётя годами не появлялась. Есть такие?
— Есть, — кивнула мама. — Соседка тётя Нина, она через забор живёт. Она всё помнит. И баба Маша из третьего дома, она сто лет здесь живёт.
— Отлично. Приведите их к нотариусу, пусть дадут письменные показания. Это пригодится.
Мы договорились о дальнейших действиях и распрощались. Домой вернулись поздно, но на душе было спокойнее. У нас был план, у нас были доказательства, у нас был адвокат.
А через три дня пришла повестка в суд.
Её принёс почтальон, когда мы с Сашей как раз приехали к маме. Мама открыла конверт дрожащими руками, прочитала и заплакала.
— Иск, — прошептала она. — Ярослава подала иск.
Я взяла бумагу и пробежала глазами. Тётя Ярослава требовала признать за ней право на половину дома, ссылаясь на то, что она участвовала в строительстве и содержании имущества. В качестве свидетелей были указаны тётя Зоя и дядя Коля.
— Ну что ж, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Начинается.
Саша обнял меня. Мама сидела за столом и смотрела в одну точку. А за окном уже темнело, и в сумерках мне показалось, что у калитки мелькнула чья-то тень. Я вгляделась — никого.
Или показалось?
Мы закрыли дверь на все замки. Война официально началась.
До суда оставалась неделя. Неделя бесконечных поездок к адвокату, сбора справок, разговоров с соседями. Мама похудела, осунулась, почти не спала по ночам. Я боялась, что она не выдержит этого напряжения.
Мы привезли к нотариусу тётю Нину и бабу Машу. Обе подтвердили под присягой, что тётя Ярослава не появлялась в деревне больше двадцати лет, ничем не помогала, а если и приезжала, то только на похороны или на большие праздники, и то редко. Тётя Нина даже вспомнила, как Ярослава приезжала, когда бабушка умирала, но тогда она пробыла всего два дня и уехала, даже не дождавшись похорон.
— Я тогда ещё подумала, — говорила тётя Нина, качая головой. — Нехорошо так. Мать родная умирает, а она сбежала.
Баба Маша, которой было уже под девяносто, помнила Ярославу девчонкой. Но про последние годы сказала твёрдо:
— Не было её. Я у окна всё сижу, всех вижу. А эту не видала.
Виктор Петрович, наш адвокат, остался доволен.
— С такими свидетелями можно в суд идти, — сказал он. — Но главное — отказ от наследства. Это железобетонный аргумент.
За день до заседания мне позвонила Ольга. Я сначала не хотела брать трубку, увидев незнакомый номер, но что-то заставило.
— Слышь, Ирка, — зашипела она в трубку. — Может, по-хорошему договоримся? Откажетесь от дома, мы вам заплатим. Сколько скажете.
Я даже опешила от такой наглости.
— Ты что, Ольга, совсем с ума сошла? — спросила я. — Какой отказ? Это дом моей мамы.
— А мама твоя старая, ей всё равно где жить, — отрезала Ольга. — Мы тут посчитали, вам тысяч пятьсот хватит, чтобы однушку в городе купить. Ну, добавите ещё, и нормально.
— Пятьсот тысяч? — я рассмеялась, хотя смех вышел злым. — Ты хоть знаешь, сколько такой дом стоит? Там участок, там два этажа, там хозяйство.
— А мне плевать, — огрызнулась Ольга. — Последний раз предлагаю по-хорошему. Завтра в суде ваши свидетели знаешь что скажут?
— А что они скажут? — спросила я спокойно. — Тётя Зоя, которая ничего не помнит? Или дядя Коля, который вообще в деревне пятнадцать лет, а бабушка двадцать назад умерла?
В трубке повисла тишина. Потом Ольга бросила короткое: "Ну и дура", и отключилась.
Я посмотрела на экран и покачала головой. Они и правда думали, что мы испугаемся и согласимся.
Утро суда было морозным и солнечным. Мы с мамой оделись построже, как советовал Виктор Петрович: скромно, но опрятно. Саша взял отгул и поехал с нами. В машине никто не разговаривал. Мама сжимала в руках пакет с документами и смотрела в окно.
Зал суда оказался небольшим, с высокими потолками и строгими рядами стульев. Мы сели слева, как велел адвокат. Справа, через проход, устроились тётя Ярослава с Ольгой и какой-то молодой мужчина в дорогом костюме — видимо, тот самый Сергей, адвокат и будущий зять. Тётя Ярослава зыркнула на нас волком и отвернулась. Ольга демонстративно уткнулась в телефон.
Судья, женщина лет пятидесяти с усталым лицом, начала заседание. Объявила, что рассматривается иск Ярославы Ивановны к Анне Петровне о признании права на долю в жилом доме.
Первым выступал адвокат тёти, Сергей. Говорил он гладко, уверенно, как по писаному. Расписывал, как Ярослава с детства помогала матери, как вкладывала деньги в строительство, как привозила стройматериалы, как участвовала в ремонте. Ссылался на свидетельские показания.
— Моя доверительница, — вещал он, — на протяжении многих лет заботилась о доме, хотя и проживала отдельно. Она имеет моральное и юридическое право на часть наследства. Прошу суд удовлетворить иск в полном объёме.
Виктор Петрович слушал его с лёгкой усмешкой. Когда Сергей закончил, он поднялся и спокойно сказал:
— Ваша честь, сторона ответчика имеет доказательства, полностью опровергающие заявления истца. Во-первых, это нотариально заверенный отказ Ярославы Ивановны от наследства, датированный двадцатью годами назад.
Он передал документ судье. Та внимательно изучила его, надела очки, перечитала.
— Истец, вы подтверждаете, что это ваша подпись? — спросила она.
Тётя Ярослава побледнела, но попыталась сохранить лицо.
— Подпись моя, — процедила она. — Но я не помню, что подписывала. Может, меня заставили, может, я была не в себе. Мать только что умерла, я горевала.
— То есть вы утверждаете, что подписали документ, не осознавая его содержания? — уточнила судья.
— Да! Именно! — оживилась тётя. — Я была не в себе. А сестра, — она ткнула пальцем в маму, — сестра воспользовалась моим состоянием.
Мама вздрогнула и сжала мою руку. Я хотела вскочить, но Виктор Петрович жестом остановил меня.
— Ваша честь, — сказал он спокойно, — позвольте обратить внимание суда на дату составления документа. Двадцать лет назад. Истица не предоставила никаких медицинских справок, подтверждающих её недееспособность или невменяемость в тот период. Более того, она работала, вела нормальную жизнь, вышла замуж, родила дочь. Утверждение, что она двадцать лет не осознавала, что подписывает, выглядит, мягко говоря, неубедительно.
Судья кивнула и сделала пометку.
— Также, — продолжил Виктор Петрович, — сторона ответчика ходатайствует о вызове свидетелей, которые подтвердят, что истица не появлялась в деревне более двадцати лет и никакого участия в жизни дома не принимала.
Вызвали тётю Нину. Она вошла, перекрестилась на угол, где висела икона, и села на стул для свидетелей.
— Скажите, Нина Ивановна, — обратился к ней адвокат, — вы хорошо знаете семью Петровны?
— А как же, — тётя Нина говорила громко, с деревенской прямотой. — Мы соседи с детства. И Анну знаю, и мать её, царствие небесное.
— А Ярославу, сестру Анны, знаете?
— Знаю. В девках она тут жила, потом замуж вышла и уехала.
— Как часто вы её видели после замужества?
Тётя Нина задумалась, пошевелила губами.
— Дайте вспомнить. На похоронах матери была. Потом, годков через пять, приезжала на день рождения к кому-то, я уж не помню. И всё. Больше не видала.
— А помощь дому? Стройматериалы? Участие в ремонте?
— Да что вы, — тётя Нина даже руками всплеснула. — Ни разу не видела. Она и во дворе-то не появлялась. А я напротив живу, у меня окна на их дом выходят. Я б увидела.
Сергей вскочил:
— Ваша честь, протестую. Свидетельница даёт показания с чужих слов, она не могла видеть всё.
— Я не с чужих, — обиделась тётя Нина. — Я своими глазами. Если б она приезжала, я б знала. У нас деревня маленькая, все всех знают.
Судья попросила свидетеля быть спокойнее и записала показания.
Потом вызвали бабу Машу. Её пришлось вести под руку — она еле ходила. Но говорила чётко.
— Ярославу помню, — сказала она. — Худая была, вертлявая. Замуж выскочила — и была такова. После смерти матери я её только раз и видела, лет десять назад. Прошла мимо, даже не поздоровалась.
— А свидетельница тётя Зоя, которую предоставила сторона истца, — спросил Виктор Петрович, — вы её знаете?
— Зойку? Знаю. Она балаболка известная. Ей пообещай сто грамм да сотню денег, она что хошь скажет.
В зале послышались смешки. Судья постучала молоточком.
— Сторона истца, ваши свидетели, — объявила она.
Вышла тётя Зоя. Вид у неё был испуганный, она всё время оглядывалась на Ярославу.
— Скажите, — начал Сергей, — вы помните, как Ярослава помогала в строительстве дома?
— Помню, — пролепетала тётя Зоя. — Приезжала... машина была... доски возили...
— А когда это было?
— Давно... лет двадцать... может, больше...
Виктор Петрович поднялся:
— Ваша честь, разрешите задать вопрос свидетелю?
Судья кивнула.
— Скажите, Зоя Степановна, а вы сами видели, как Ярослава разгружала эти доски? Или, может, видела, как она деньги давала?
Тётя Зоя заметалась.
— Ну... я видела... машину видела...
— А марку машины помните? Цвет?
— Не... не помню. Давно же.
— А кто был за рулём? Ярослава или кто-то другой?
— Не знаю... я издалека...
— То есть вы не можете с уверенностью утверждать, что Ярослава вообще имела отношение к этим стройматериалам?
Тётя Зоя совсем сникла.
— Ну... Ярослава говорила, что это она...
— Слышали? — Виктор Петрович обернулся к судье. — Свидетельница говорит не о том, что видела, а о том, что ей сказали. Это называется показания с чужих слов и не может считаться доказательством.
Следом вызвали дядю Колю. Он вошёл развязной походкой, уселся на стул, закинул ногу на ногу.
— Вы свидетель Коля? — спросила судья.
— Я Николай, — поправил он.
— Расскажите, что вы знаете по этому делу.
— А чего рассказывать? Ярослава молодец, помогала. Я видел.
— Что именно видели?
— Доски. Брёвна. Машина приезжала.
— В каком году?
Дядя Коля замялся.
— Ну... лет двадцать назад.
— А вы сами, Николай, когда в эту деревню переехали? — вмешался Виктор Петрович.
Дядя Коля побагровел.
— А вам какое дело?
— Суд имеет право знать, — строго сказала судья.
— Лет пятнадцать назад, — буркнул дядя Коля.
— То есть двадцать лет назад вас в деревне ещё не было, — констатировал Виктор Петрович. — Как же вы могли видеть то, что происходило здесь пятью годами раньше вашего приезда?
В зале повисла тишина. Дядя Коля открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег. Тётя Ярослава заёрзала на стуле, Ольга спрятала телефон и смотрела в пол.
— Я... ну, мне рассказывали, — выдавил дядя Коля.
— Кто рассказывал?
— Люди... соседи...
— Конкретно?
Дядя Коля молчал. Судья вздохнула и сделала пометку.
— Благодарю, свидетель свободен.
Когда дядя Коля вышел, Виктор Петрович попросил слово.
— Ваша честь, сторона ответчика ходатайствует о приобщении к делу нотариально заверенных показаний свидетелей, а также письменного отказа от наследства. Прошу учесть, что свидетели истца дали ложные показания, что было выявлено в ходе заседания. На этом основании прошу в иске отказать полностью.
Сергей вскочил, пытаясь что-то возразить, но судья остановила его жестом.
— Суд удаляется для вынесения решения.
Мы ждали почти час. Мама сидела бледная, я держала её за руку. Саша купил в автомате воду, заставил нас выпить. Тётя Ярослава с Ольгой перешёптывались, Сергей что-то строчил в блокноте.
Когда судья вернулась, все встали.
— Именем Российской Федерации, — начала она. — Рассмотрев материалы дела, заслушав стороны и свидетелей, суд приходит к следующему выводу. Представленный ответчиком нотариально заверенный отказ от наследства признаётся действительным, поскольку истцом не предоставлено доказательств его недействительности. Показания свидетелей истца признаны недостоверными, так как один из свидетелей не мог физически наблюдать описываемые события. На основании изложенного суд постановляет: в удовлетворении иска Ярославы Ивановны отказать в полном объёме.
Мама всхлипнула и прижалась ко мне. Я обняла её и сама еле сдерживала слёзы. Саша хлопнул Виктора Петровича по плечу.
— Есть! — выдохнул он.
— Тихо, — шикнула я. — Не здесь.
Тётя Ярослава вскочила с места.
— Это неправда! — закричала она. — Я буду обжаловать! У меня есть права! Я найду другого адвоката!
— Ваше право, — спокойно сказала судья. — Следующая инстанция — областной суд. Но советую вам хорошо подумать, прежде чем тратить деньги на новые разбирательства. Решение может быть обжаловано в течение месяца.
Сергей схватил тётю за руку и что-то зашептал ей на ухо. Ольга стояла с каменным лицом, глядя в стену. Потом они быстро собрались и вышли, даже не взглянув в нашу сторону.
Мы вышли из здания суда на морозный воздух. Мама глубоко вздохнула.
— Свобода, — сказала она тихо. — Неужели всё?
— Всё, мама, — я обняла её. — Мы победили.
Вечером мы сидели на кухне в мамином доме. Саша растопил печь, я накрыла стол. Мама достала из буфета бабушкину настойку, налила всем по чуть-чуть.
— За победу, — сказала она, и мы чокнулись.
— Знаешь, — сказала мама задумчиво. — Я всю жизнь думала, что семья — это святое. Что родные люди не предадут. А теперь поняла: родные — это те, кто с тобой в беде, а не те, у кого одна кровь.
Я кивнула. За окном падал снег, крупными хлопьями, и было так тихо и спокойно, будто никакой войны и не было.
— Что с ними теперь будет? — спросила мама.
— Не знаю, — честно ответила я. — И знать не хочу. Они сами выбрали свою дорогу.
Через неделю мы оформили дарственную на дом. Теперь я была полноправной хозяйкой, хотя для меня это ничего не меняло. Мама как жила в доме, так и жила. А я как приезжала, так и приезжала.
Тётя Ярослава больше не появлялась. Говорили, что Ольга всё-таки вышла замуж за своего Сергея, но жить они остались у тёти, в её маленькой квартире. Соседи передавали, что Ярослава ходит злая, ни с кем не разговаривает.
Но нам до этого не было дела.
Мы просто жили дальше. Мама по утрам поила корову, кормила кур, топила печь. Я звонила ей каждый день, приезжала каждые выходные. Саша чинил забор, колол дрова, чувствуя себя настоящим хозяином.
Иногда я думаю о той фразе, которую когда-то сказала тётя: "Нет хуже врага, чем своя родня". Она оказалась права. Но только в одном: врагом становится тот, кто сам выбирает эту дорогу. А настоящая родня — это те, кто с тобой, несмотря ни на что.
И теперь я точно знаю: мы свой дом отстояли. И мамино спокойствие — тоже.