– Убирай свои коробки, Степановна, завтра здесь будет работать клининг! – Инна стояла посреди общего коридора, подбрасывая на ладони ключи от дорогого внедорожника.
Я молча смотрела, как она отодвигает ногой мою сумку с продуктами. Внутри всё замерло, но я не отвела взгляд. Три года мы жили в этом двухэтажном доме на восемь квартир. Последние пятьсот сорок восемь дней Инна планомерно превращала мою жизнь в кошмар.
Она работала в отделе расселения крупного застройщика. За каждую освобожденную квартиру ей полагалась премия, и она не брезговала методами. Я сорок лет учила детей литературе и всегда верила, что слово сильнее силы, но Инна понимала только язык превосходства.
– Послушай, деточка, я живу здесь сорок два года, – мой голос звучал ровно, хотя в груди глухо стучало сердце. – Мои дети выросли в этих стенах, и я не собираюсь переезжать в бетонную коробку на окраине за копейки.
Инна рассмеялась, обнажив ровные белые зубы. Она сделала шаг вперед, обдав меня волной жара и самоуверенности. В её глазах не было жалости, только азарт охотника, загнавшего добычу.
– Твои сорок квадратов стоят не больше старой телеги, – выплюнула она. – Пять миллионов — это потолок, который я выбила для тебя из жалости. Подписывай бумаги, или завтра у тебя «случайно» лопнет труба. Опять.
Она напомнила мне о шестом по счету затоплении. За последние семь месяцев я потратила девяносто шесть тысяч восемьсот рублей на просушку стен и замену испорченных обоев. Суд назначил мне компенсацию в двести рублей ежемесячно, потому что Инна официально числилась малоимущей с иждивенцем.
Вчера она перешла черту, которую переходить не следовало. Когда я вернулась из аптеки, то не смогла вставить ключ в скважину — замок был намертво забит монтажной пеной. На моей двери черным маркером было выведено: «Съезжай, пока жива». Я стояла в темном подъезде и понимала, что законными методами эту женщину не остановить.
Утром во двор въехал черный представительский седан. Из него вышел мужчина в сером костюме, держа в руках увесистую папку с золотым тиснением. Соседи, оставшиеся в трех еще не выкупленных квартирах, робко выглядывали из окон.
– Максим Андреевич! – Инна буквально подлетела к мужчине, сияя от восторга. – Всё готово, осталась только эта упрямая карга. Сейчас мы закроем вопрос с последним объектом.
Она обернулась ко мне, торжествующе вскинув подбородок. Группа рабочих в оранжевых жилетах уже начала выгружать из фургона инструменты. Они ждали только команды, чтобы начать демонтаж пустых помещений на первом этаже.
– Ну что, Людмила Степановна, последний шанс уйти по-хорошему, – громко, на весь двор объявила Инна. – Подписываешь согласие на компенсацию или ждешь, пока дом признают аварийным и тебя выведут под белы рученьки?
Я медленно достала из кармана старого учительского пальто папку, которую мне доставили курьером поздним вечером. Двенадцать лет мы с мужем строили дачу на побережье, вкладывая в каждый кирпич свои отпуска и премии. Участок оказался в зоне прокладки федеральной трассы, и сумма выкупа превзошла все мои ожидания.
– Максим Андреевич, добрый день, – я кивнула мужчине, игнорируя остолбеневшую соседку. – Полагаю, вы здесь по поводу передачи документов на управление зданием?
Мужчина вежливо наклонил голову и открыл свою папку. Инна переводила взгляд с него на меня, её уверенность начала осыпаться, как старая штукатурка. Она попыталась встрять, но Максим Андреевич жестом заставил её замолчать.
– Инна Игоревна, вы допустили серьезную ошибку в оценке активов, – сухо произнес он. – Пока ваша компания пыталась засудить собственников по долям, Людмила Степановна выкупила все пять освободившихся квартир и землю под строением.
Я протянула Инне свежую выписку из реестра прав собственности. Она выхватила бумагу, её пальцы мелко дрожали, сминая край листа. Лицо молодой женщины из багрового стало мертвенно-бледным, когда она дошла до последней строчки.
– Три дня назад сделка была закрыта, – я улыбнулась, глядя прямо в глаза своему мучителю. – Теперь я — единоличный владелец этого «ветхого фонда», Инна. И, насколько я помню, срок действия вашего договора найма в квартире номер восемь истек вчера в полночь.
Инна открывала и закрывала рот, не в силах издать ни звука. Рабочие за её спиной начали убирать инструменты обратно в фургон. Максим Андреевич посмотрел на часы и равнодушно отвернулся, теряя интерес к сотруднице, которая провалила задание.
– У тебя же ничего нет! – наконец взвизгнула Инна, переходя на истеричный крик. – Ты просто училка! Где ты взяла такие деньги? Это незаконно, я буду жаловаться!
– Жалуйся, – я пожала плечами. – Но сначала освободи помещение. Я уже подготовила официальное уведомление о выселении в тридцатидневный срок. И не забудь про кредит за свой внедорожник — боюсь, без премий за расселение платить его будет непросто.
Прошло две недели. Теперь Инна не хлопает дверью и не паркует машину на моем газоне. Она караулит меня у подъезда, пытаясь разжалобить рассказами о трудностях материнства и долгах. Она обещает вернуть все девяносто шесть тысяч за ремонт, лишь бы я позволила ей остаться до конца лета.
Соседи из дома напротив шепчутся, что я поступила слишком сурово. Говорят, что нельзя лишать человека крыши над головой из-за личной неприязни. А я впервые за три года сплю без снотворного и не вздрагиваю от каждого шороха в коридоре.
Я действительно перегнула палку, оставив её без квартиры и работы, или просто вернула ей её же долг?