Бельфамно и бахамутно. Опять смутно.
Жареная рыба на сковороде,
Рядом кот голодный и понятно мне,
Что сейчас не время шуры разводить,
Муры лясы точат, могут и прибить.
***
Март. Африканыч, для своих просто Африк, особо не изгаляясь просто от всей души пометил место.
Лысый Бодэ посмотрел на него змеиным глазом:
- Ну ты прям как-будто Василич, а не Африканыч, ейбоу, мало тебе песков в лотках?
- Они меняу гнетают.
- Чем же?
- Шуршанием песчинок. Напоминают о сущем и вящем.
- Это уже из тебя песчинки шуршат.
- Про неизрасходованный порох шутить не буду, ужасно пошло. Про набухшие весенние почки - тоже.
- Не циклись на шуршании. Понимяу, инстинкты, рефлексы и всё такое прочее, но нельзя все шумелки переводить на мышь.
- Не мышь, а - Мышь!
- Поменьше пафоса, кучерявый! Не надо всё возводить в абсолют.
- Мяу.
- Вау.
- Я культурный кот!
- Да, к слову, творога завтра не будет, хозяйка с вечера не ставила.
- Да она шельмяу!
- А кто-то ещё говорил про культурного кота...
***
***
Подкаст с подъёмбом, апломбом и подсказкой
***
Разгорячённое раскоряченное инфернально-атлетическое, с намусульманенными глазами, бровьми полумесячными союзными - нетолькогрудая бестия и нестолькогрудые гарпия, фурия и гурия, томно потягивая себя за вишнёвый щербет, ехали на оргию к Георгию, неугомонные, вожделея василькового инкуба.
Гоже фон Баев высокомерно вытер о край земли палец, замаранный в каком-то липком и зелёном, наверное - в расплавленном стекле от той дурацкой бутылки. Говорили ему, мол, негоже, джине, дом из стекла иметь, не медь ведь - а он ну давай медведем иерихонским реветь - вот и поплыло жилище с обиталищем.
***
Там, где гомон, там и он
Тихий, строгий Угомон.
Всех, кто ночью гомонит,
Угомон угомонит.*
И не город, и не град,
Всё об ёй. - и Кацман рад.)
(Бред взбудораженной совести*)
*
Четыре (два) этажа собственноручно раскрашенного красного кирпича, дожидающихся чугунной бабы, стояли среди абрикосовых замёрзших стволов, опутанные паутиной траловых сетей и маскировочных снов.
Баб не дождаться, в отличие от стальных залётных красавцев, регулярно бомбящих своим навязчивым вниманием эти благословенные места.
Свербило в ожидании где-то под самым чердачным перекрытием, под закопчённым потолком, у слегка сдвинутых плит - скоро пройдут дожди. Скоро...
Политика всё-таки втиснулась между ротным Изей и полковником, и старый воин по-отечески гладил бабскую чугунную коленку.
Красно-белые иерихонские трубы неработающего органа почти полностью скрылись в густом молоке.
- Хорошая погода, балуют нас сверху...
Изя молча согласился.
*
Братья переглянулись - а ведь действительно, сколько еще ненаписанных песен, как оказалось, попросили пропеть кукушку. Спасибо одному широко известному в определенных кругах - указал на пропущенные акценты.
Задний ум братьев крепко зашевелил извилинами, заставляя переворачиваться в сами знаете где.
Туда же клевал петух, время от времени отвлекаясь, чтобы похлопать поющей кукушке.
Полковника не любили, никто, даже Изя, хотя после развода и принимал рвотное.
Литосферные плиты слегка наползали одна на другую, сидеть становилось неудобно.
Где-то загремело.
Далеко.
В ебe*нях.
Все как-бы насторожились, лишь Изя улыбался и соглашаясь кивал, но из-под плит выходить не торопился.
*
Поспешишь - получишь шиш, - Изя не высовывался из-под драгоценной литосферной, ведь как пришёл к Бахамуту так и пригрелся, не решаясь заглядывать ниже - только Аллаху ведомо, что там, под вечной темнотой. Рядом сопел волоокий, изредка переминаясь с ноги на ногу, вызывая заметные волнения в Надплитье. Червивый Регион был уже далеко, легион пешим трёхдневным маршем перебросили через низины, в Сичанск-Ахулийский и далее - в Бескрайскую пустошь, где Изину когорту и поставили на закрепы, не дав никакого послабления.
*
Шишь сидел в подарочной коробке перевязанной атласной ленточкой и ждал.
За тонкими картонными стенками слышалась возня - сосед шел на приступ.
Чувствовалось недовольство - она не хотела, хоть и развязала бантик.
Ленточки скользнули вниз и упав к ногам обвили щиколотки, как некогда печальному князю наступившему на череп волоокому.
- Твою мать! - вскрикнули хором, - вот тебе и тризна.
- Мне? - спросил Изя отставив в угол зиккурата пилум, подумал и лег накрывшись скутумом.
Шишь выбрался таки из упаковки подполз к Изе и спрятавшись под скутум прижался к теплому подбрюшью.
Вместе они наблюдали за Авраамом, тот хотел было родить Исаака, но передумал, дал так сказать заднюю и отъехал поближе к горизонту.
В глаз залетела какая-то баржа, накрытая чем-то.
Над миром вставала.
Потом присела, стыдливо озираясь.
Авраам доплыв до горизонта поднял голову к небесам, подставляя лицо к редким тяжелым каплям.
- Божья роса, безветренно. - пробормотал, вспоминая Японию.
*
Шишь, Тишь и Глядь осуждающе смотрели на Тяня и Шаня, родивших Мышь.
- Ишь ты! - сказала Тишь.
- Шиш им! - сказала Глядь.
- Глять! - подвела итог Шишь.
И лишь Лишь была рада лишней паре крепких резцов.
В рамках приличия появилась Инига. В руках у неё была Книга. О вкусной и здоровой пище. Пищь, пища́ ртом и трепеща крыльями, перебирала страницы в поисках рецепта пиццы с пищухами.
Все посмотрели на незваную гостью и хором выкрикнули:
- Инига! Вари уже!
Инига вздрогнула от неожиданности и сварила. Шов был ровный и почти без окалины. Варенье из калины никому не понравилось.
*
Весною рассвет.
(Сей Сёнагон, "Записки у изголовья")