Часть двенадцатая. Тени прошлого
Осень в этом году выдалась золотая. Листья падали медленно, кружились в воздухе, и Зона казалась не страшным местом, а просто старым заброшенным парком. Я сидел на крыльце, курил и думал, что давно уже не считал дни.
В баре было шумно. Ленкины двойняшки, которым уже стукнуло по пять лет, носились между столиками, играли в догонялки. Лена с Климом сидели в углу, пили чай и смотрели на них с умилением. Катя приехала в очередной отпуск — теперь она работала в Москве, в центральном аппарате, но каждый месяц выбиралась в Зону. Костик осел здесь окончательно, помогал по хозяйству, ходил в мелкие рейды. Вест появлялся редко — в парке было неспокойно, новое поколение требовало внимания.
Лёха... Лёха вырос. Из зелёного новичка превратился в опытного сталкера, ходил в серьёзные рейды, приносил дорогие артефакты. На Веста смотрел всё так же, но уже не щенячьими глазами, а по-мужски.
Жизнь текла мирно. Слишком мирно.
Я докурил, затушил бычок и хотел уже зайти, как вдруг замер. Воздух изменился. Стал холодным, колючим, хотя солнце всё так же светило. Зона затаила дыхание.
По дороге шёл человек. Обычный, не сталкер — в городской одежде, с дипломатом в руке. Средних лет, лысоватый, в очках. Он шёл уверенно, будто знал дорогу.
Подошёл, остановился у крыльца, посмотрел на меня.
— Вы — хозяин этого заведения? — спросил он. Голос интеллигентный, мягкий.
— Допустим.
— Меня зовут профессор Вербицкий, я из Института ядерных исследований. Мне сказали, что вы — тот человек, который может ответить на мои вопросы.
— Вопросы — это сюда, — кивнул я на дверь. — Заходите, профессор. Чай, кофе, виски?
— Виски, если можно.
Мы вошли в бар. Компания затихла, разглядывая незнакомца. Профессор сел за стойку, положил дипломат на колени, огляделся.
— Атмосферно у вас, — сказал он. — Прямо как в кино.
— В кино всё красивое, — усмехнулся я, наливая виски. — А здесь по-настоящему. Что за вопросы, профессор?
Он достал из дипломата папку, разложил на стойке фотографии. Я взглянул и похолодел.
На фото был я. Много фото. Разные годы, разная одежда, но везде — я. На некоторых — со знакомыми людьми и теми кого уж нет.
— Что это? — спросил я тихо.
— Это вы, — профессор поправил очки, — но не только вы, ещё ваши копии. Я насчитал сорок семь штук за последние двадцать лет. Они появлялись в разных местах Зоны, жили какое-то время, потом исчезали. Последняя исчезла полгода назад. Та, что с седыми волосами, очень старая.
Я вспомнил старика, который ушёл в башню Хрона и не вернулся. Мою копию из будущего.
— Зачем вам всё это?
— Потому что я хочу понять природу феномена, — глаза профессора загорелись. — Копирование людей в петлях времени — это уникальное явление. Если мы поймём механизм, мы сможем управлять временем, лечить болезни, возвращать молодость, даже воскрешать мёртвых!
— Воскрешать мёртвых не надо, — жёстко сказал я. — Мёртвые пусть лежат.
— Но подумайте о возможностях! — он подался вперёд. — Вы — ключ к этому. Вы — оригинал, от которого пошли все копии. Если я изучу вас, я смогу...
— Ничего вы не сможете, — перебила Катя, подходя к стойке. — Я знаю этот институт. Вы там работали, когда моя мать пошла в ту злополучную экспедицию. Вы её послали.
Профессор побледнел.
— Вы... вы дочь Лены?
— Да. И я помню, как вы уговаривали её идти. Как обещали, что будет безопасно. Вы ей врали.
— Я не врал, — он сглотнул. — Я, правда, думал, что безопасно. Я не знал...
— Вы не знали, — Катя усмехнулась. — А теперь хотите снова экспериментировать. На нём.
Она кивнула на меня. Профессор заёрзал.
— Это другое. Он уникален. Он — носитель петли.
— Он — человек, — отрезала Катя. — А вы убирайтесь, пока я не вызвала своих.
Профессор побледнел ещё сильнее, быстро собрал фотографии и выбежал из бара. Дипломат забыл.
Я поднял его, хотел догнать и отдать, но Катя остановила.
— Не надо. Там может быть что-то полезное.
Я открыл дипломат. Внутри лежали не только фотографии. Там была толстая папка с надписью «Проект „Эхо“». Я открыл её и начал читать.
Чем дальше я читал, тем холоднее становилось внутри.
— Здесь всё, — сказал я тихо. — Всё, что они знают о Зоне. О петлях. О копиях. Обо мне. Они следят за мной двадцать лет.
— Кто? — спросила Ленка.
— Институт. Правительство. Кто-то очень могущественный. Они знают о каждом моём шаге. О каждой копии. Они даже знают о парке, о детях, о вас всех.
— Зачем? — спросил Клим.
— Затем, чтобы использовать. Они хотят управлять Зоной. Хотят штамповать копии, как солдат. Хотят бессмертие.
Я захлопнул папку, посмотрел на своих.
— Надо что-то делать.
— Надо идти к ним, — сказал Костик. — Прямо сейчас. Пока они не начали.
— И что мы сделаем? Перестреляем всех учёных?
— А почему нет? — он пожал плечами. — Они хотят убить нас.
— Не нас. Меня.
— Нас, — поправила Катя. — Если они возьмут тебя, они возьмутся и за нас. Ты — центр. Мы — твоя семья. По крови или по духу. Мы все в одной петле.
Я посмотрел на них. На Катю, на Костика, на Веста, на Лену с Климом, на Ленку с двойняшками, на Лёху, который стоял в углу с автоматом наперевес. Моя семья. Моя Зона. Моя жизнь.
— Хорошо, — сказал я. — Идём. Но сначала — план.
* * *
Институт ядерных исследований находился в Киеве, в огромном здании с колоннами и охраной на входе. Туда просто так не войдёшь. Но Кати была ксива открывающая любые двери, а у нас — опыт.
Мы вошли вечером, под видом проверки. Катя надела форму, я — костюм, который одолжил у Сыча (чуть не лопнул, но влез). Остальные ждали снаружи, в машине.
Внутри пахло пылью. Коридоры уходили в бесконечность, лампы гудели устало. Мы шли по указателям к лаборатории «Времени», как они её называли.
Дверь была открыта. Внутри горел яркий свет, гудели приборы, а за столом сидел профессор Вербицкий. Увидел нас — не удивился.
— Я знал, что вы придёте, — сказал он. — Садитесь. Поговорим.
Мы сели. Я положил дипломат на стол.
— Зачем вы следили за мной?
— Затем, что вы — чудо, — просто ответил профессор. — Вы — живой артефакт. Через вас мы можем понять природу времени. Это не преступление, это наука.
— Это вмешательство в мою личную жизнь.
— Это спасение миллионов, — он подался вперёд. — Вы даже не представляете, сколько людей умирает каждый день от болезней, от старости, от несчастных случаев. А если мы научимся управлять временем? Если мы сможем возвращать их?
— Нельзя возвращать мёртвых, — повторил я. — Это закон природы.
— Природа? — профессор усмехнулся. — Посмотрите на Зону. Разве там природа? Там аномалии, мутанты, копии. Там всё против природы. И вы — часть этого. Вы уже не человек в полном смысле слова. Вы — феномен.
Я встал, посмотрел на него сверху вниз.
— Я человек, профессор. У меня есть сердце, есть душа, есть семья. А вы — вы просто сумасшедший учёный, который готов уничтожить всё ради своей идеи.
— Я готов на всё ради науки, — он тоже встал. — И вы мне не помешаете.
Он нажал кнопку на столе. Завыла сирена, дверь заблокировалась, из стен выехали пулемёты.
— Система безопасности, — пояснил профессор. — Теперь вы никуда не уйдёте. Вы останетесь здесь, и мы будем изучать вас. Долго. Тщательно. Пока не поймём, что вы такое.
Я посмотрел на Катю. Она улыбнулась.
— Думаешь, это нас остановит? — спросила она профессора.
И в этот момент стена взорвалась.
В проём влетел Вест, за ней — Костик, Лёха и даже Лена с охотничьим карабином. Они разнесли пулемёты в щепки, скрутили профессора за три секунды.
— Вы... вы не можете... это государственное учреждение... — лепетал он.
— Плевать, — отрезала Катя. — Ты тронул нашу семью. За это отвечают по законам Зоны.
— По каким законам?
— По нашим.
Она вывела его в коридор. Я пошёл за ними. На прощание оглянулся на лабораторию — на приборы, на экраны, на фотографии меня на стенах.
— Сжечь, — сказал я. — Всё сжечь.
Костик кивнул и бросил гранату.
* * *
Мы вышли из здания под вой сирен. Пожарные уже ехали, но нам было всё равно. Мы сели в машину и уехали в Зону, подальше от цивилизации, подальше от науки, подальше от всего.
Профессора выкинули на полпути. Пусть идёт пешком. Пусть думает о том, что наука не стоит человеческих жизней.
В баре нас ждали. Ленка накрыла стол, двойняшки висели на шее, Клим разливал самогон. Мы сидели, смеялись, обнимались. Живые.
Я взял свой треснутый стакан. Посмотрел в него. Эхо пело. Тихо, успокаивающе.
— Ну что, — сказал я. — За нас.
— За нас! — грянул хор.
Мы выпили. За окном светила луна, Зона дышала ровно, и даже мутанты не выли — уважали наш праздник.
Дверь грохнула.
На пороге стоял парень. Молодой, зелёный, с КПК в руках.
— Дядь, тут такое дело... — начал он.
Я засмеялся. Громко, радостно.
— Заходи, парень! — крикнул я. — Сегодня у нас праздник. Сегодня мы живы. Садись, наливай, рассказывай!
Он вошёл, озираясь. Ленка пододвинула ему стул, Клим налил самогона, Лёха хлопнул по плечу. Новый человек в нашей семье.
Я смотрел на всё это и думал: Зона — она странная. Она отнимает жизни, но даёт семью. Она пугает смертью, но учит ценить каждый миг. Она — как эхо в пустом стакане. Пустота, которая наполняется смыслом, если есть кому слушать.
Я слушал. Всегда слушал. И буду слушать. Потому что я — сталкер. Потому что я — смотритель. Потому что я — человек.
А эхо в пустом стакане будет петь вечно.
Продолжение следует...