За окном XXI век, а здесь, в пыльной тишине липецкого архива, шуршат пожелтевшие страницы 'Ленинского знамени'. Снова вглядываюсь в лица с фотографий, чтобы не предать забвению тех, кто ушёл задолго до нас. Впрочем, Петра Андреевича Глубокова я застала. Был 1998-й. Я, ещё молодой фотожурналист, впервые переступила порог редакции. Глубоков уже вышел на пенсию, но иногда заходил. Сидел в старом кресле, пил чай из кружки с подстаканником. Посмеивался в усы: 'Я, девонька, уже столько лет живу назло, что меня ни сквозняком, ни хворью не прошибёшь'. Тогда он казался мне обычным журналистом-пенсионером. Добрые глаза, крепкое рукопожатие. Ни слова о войне. Я и не расспрашивала: у самой родители-фронтовики, понимала, как им больно всё это вспоминать. Тогда ещё не знала, что смотрю на человека, приказавшего себе жить, когда смерть стояла рядом. Что грудь, которую он так прямо держал, была смята взрывом. Что в лёгких — осколки. Что он похоронил друзей и прошёл пол-армии врачей, вынесших ему неутешительный приговор. Восстановить любой ценой Пётр Глубоков родился в далёком амурском селе Михайловка. Сибирская ширь и звонкая тишина навсегда поселились у него в душе. Затем была школа в Подмосковье, геологический техникум, экспедиции. А потом грянул 41-й. Война резанула жизнь словно скальпелем, разделив её на до и после. До была большая семья. После — отец, Андрей Степанович, погиб под бомбами, строя укрепления под Москвой. Брат Борис, семнадцатилетний мальчишка, ушёл за старшим, стал механиком-водителем танка. В августе 44-го его, обожжённого, еле вытащили из горящей машины. Сам младший лейтенант Пётр Глубоков осенью 1941 года рвался на фронт. После Куйбышевского училища он с двумя друзьями — ротным запевалой Цигельником и взводным Королёвым — попал в 454-й стрелковый полк. Август 42-го. Чижовский плацдарм под Воронежем. Кусок израненной земли, где за каждый метр платили кровью. Связь прервалась. Поступил приказ: восстановить любой ценой. Пока автоматчики отвлекали немцев, Цигельник и Глубоков вплавь, под пулями, перебрались через реку. Нашли порванный провод, срастили концы зубами, пальцами, скруткой намертво. Заработало — полк услышал командующего. Но когда связисты отходили, ударил снайпер. Цигельник упал в воронежскую землю навсегда. Глубоков за тот бой получил медаль 'За боевые заслуги'. Но что она значила, когда в груди была пустота. 'Вставай, секретарь!' В январе 1943 года началась Воронежско-Касторненская операция. Стояли лютые морозы. Глубокий снег, метели — техника вязла, солдаты падали, но шли вперёд. Немцы цеплялись за каждый клочок земли. В те дни, когда советские войска сжимали кольцо окружения под Касторным, когда решалась судьба Воронежа, ушёл в небытие второй друг Петра — Королёв. А его самого накрыло взрывом. Рядом ударила мина, и мир погас. Очнулся Глубоков в госпитале. Усталый пожилой врач даже не стал смягчать удар: 'Отвоевался, сынок'. Пётр Глубоков — кавалер ордена Отечественной войны II степени, награждён медалью 'За боевые заслуги'. Младшему лейтенанту было всего 20. Искорёжены рёбра, смята грудная клетка, спина и лёгкие нашпигованы осколками. Он лежал в палате, глядя в потолок, и слушал, как стучит в висках: 'Не жилец... не жилец...' Однажды в полузабытьи, сквозь боль, Пётр услышал разговор в коридоре. Чужие голоса, равнодушные, усталые: 'Этот точно не жилец. Молодой, а не повезло'. И тут внутри него что-то взорвалось. Не гнев, нет. Крик, крик жизни, засевший в каждой клетке его тела. Атомы, жилы, кости — всё закричало: 'Жить!' Он начал лечить себя сам. Сначала шевелил пальцами рук, потом — ног. Заставлял работать онемевшие мышцы лица. День за днём, месяц за месяцем. Через год изумлённые врачи только руками разводили: мальчишка, которого они уже мысленно похоронили, ходил по коридору. Бодро и уверенно. После госпиталя Глубоков гостил у матери. В военкомате ему посоветовали поехать в недавно освобождённую от врага Сталинградскую область — там требовались связисты. Сначала он работал в районном узле связи. Потом общительного, грамотного парня избрали секретарём райкома комсомола. 9 мая 1945 года Пётр был в командировке. Ночью проснулся от крика хозяйки избы: 'Вставай, секретарь! Победа!' Его, в военной форме, с медалями на гимнастёрке, кинулись качать сельчане. Он смеялся и плакал вместе с ними. Плакал по Цигельнику, Королёву, по отцу и брату, который чудом выжил в танке, по всем, кто не дожил. Фотография на столе Пётр Глубоков окончил филологический факультет Сталинградского пединститута. По распределению попал в Дагестан, учил там детей, работал директором средней школы, писал в газеты. Там же познакомился с Камиллой Константиновной, хрупкой, но статной девушкой с твёрдым характером, приехавшей из Ярославля. Она стала тылом Петра Андреевича, его тихой пристанью, благодарным читателем и строгим редактором. Подарила ему детей — Валерия и Юлию. И верила в него тогда, когда врачи сомневались. Но супруга ушла на 20 лет раньше, а он так и жил с её фотографией на столе и памятью в сердце. А потом врачи снова предупредили: лёгкие не выдержат, нужен другой климат. Так он оказался в Липецке. В 1962 году Глубоков переступил порог редакции 'Ленинского знамени'. Сначала литсотрудник, потом 20 лет — заместитель главного редактора. Впрочем, на работе его мало кто знал настоящего. Никто и не догадывался, что этот жизнелюб, балагур, плясун и спорщик каждое утро начинает с победы над смертью. Он бежал к реке Воронеж в любую погоду, купался в ледяной воде. Никто не мог перебороть его в армрестлинге. Казалось, в нём живёт какой-то вечный двигатель. На вопрос 'Чем памятна война?' Пётр Андреевич долго не отвечал, смотрел куда-то внутрь себя и тихо ронял: 'Гибелью друзей. Когда у тебя на глазах уходят боевые товарищи. Всем, что есть у нас, мы обязаны им, павшим'. Отрадно, что род Глубоковых продолжается. На Новолипецком металлургическом комбинате работает инженер Пётр Глубоков, внук замечательного деда-фронтовика. В его семье подрастают дочь Дарья и сын Георгий — правнуки того самого лейтенанта, который когда-то приказал себе жить. Петра Андреевича Глубокова нет уже больше четверти века. Но каждый раз, когда я листаю старые подшивки, слышу песни военных лет или просто зажигаю свечу в День Победы, вспоминаю о нём. Такие люди не уходят, они остаются в нашей благодарной памяти. Фото из архива редакции
За окном XXI век, а здесь, в пыльной тишине липецкого архива, шуршат пожелтевшие страницы 'Ленинского знамени'. Снова вглядываюсь в лица с фотографий, чтобы не предать забвению тех, кто ушёл задолго до нас. Впрочем, Петра Андреевича Глубокова я застала. Был 1998-й. Я, ещё молодой фотожурналист, впервые переступила порог редакции. Глубоков уже вышел на пенсию, но иногда заходил. Сидел в старом кресле, пил чай из кружки с подстаканником. Посмеивался в усы: 'Я, девонька, уже столько лет живу назло, что меня ни сквозняком, ни хворью не прошибёшь'. Тогда он казался мне обычным журналистом-пенсионером. Добрые глаза, крепкое рукопожатие. Ни слова о войне. Я и не расспрашивала: у самой родители-фронтовики, понимала, как им больно всё это вспоминать. Тогда ещё не знала, что смотрю на человека, приказавшего себе жить, когда смерть стояла рядом. Что грудь, которую он так прямо держал, была смята взрывом. Что в лёгких — осколки. Что он похоронил друзей и прошёл пол-армии врачей, вынесших ему неут