В коридоре Московского археологического института было тихо. Камин потрескивал, дождь бил по тёмным стеклам, а профессор Игорь Семёнович Капралев — старейший египтолог России — неспешно раскладывал снимки на столе из красного дерева.
Его слушал внук — молодой аспирант из той же кафедры. Уж он-то знал характер деда: обычно тот был немногословен, почти сух, как папирус. Но сегодня дед открыл бутыль коньяка со шкафа — тот самый, который берег “для чего-то особенного”, — и начал рассказывать.
— Ты спрашиваешь, почему я так одержим храмом в Абидосе? — медленно сказал профессор, разливая по рюмкам. — Думаешь, всё из-за этих “вертолётов” и “танков” на иероглифах, которыми столько лет бредит весь интернет? Нет, Лёва. Всё дело в семье.
Молодой Капралев кивнул, сгорая от любопытства.
— Мой дед, Егор Афанасьевич, был не археологом, а военным инженером. Но с юности ему не давала покоя одна находка — фотография, которую он сделал в Египте в 1907 году, во время экспедиции барона Ольденбурга.
Дед поначалу не вдавался в подробности. Но на пенсии — сидя на веранде под самовар и шуршащий августовский дождь — всё-таки рассказал.
— Мы с Ольденбургом копали под плато, — вспоминал Егор Афанасьевич, — искали очередной тайный зал. Там, где песок давно потерял свою память.
На глубине семи метров они натолкнулись на вход, обложенный гладкими блоками базальта, чьей старине позавидовала бы и сама пирамида Хеопса. Ведущий вниз проход напоминал взлётную полосу, а стены были покрыты странными рельефами: звёзды, спирали, странные космические звери и люди с головами ястребов и собак.
Дед смеялся:
— Думаешь, был первый? Нет. Нас опередили европейцы. Там валялись остатки древнего лагера — пожелтевшие костяки, французское ружьё, порванная обувь… Только люди эти, видно, быстро ушли или… совсем ушли.
Дальше — больше. Дед заметил: у подножия стены лежала странная, идеально круглая плита. Толщина её была с ладонь, а на поверхности — ровная, выжженная звезда с двенадцатью лучами.
И вот что особенно отмечал Егор Афанасьевич: как только он подошёл к плите, воздух вокруг будто замерцал жаром, хотя внизу было прохладно. Позади стоял египтянин-проводник — юнец лет двадцати. Вдруг тот закричал, упал на колени и закрывал рукой глаза:
— Нет! Машааллах! Не трогай!.. Это проход к Богам!
Дед хотел поднять плиту — но в ту же секунду ему показалось, что стены “ожили”: по рельефам побежал свет, как синее северное сияние. А в камере внезапно — среди солнцепёка пустыни — потянуло льдом. Древние символы на плитах стали усиливаться и пульсировать, будто звали его куда-то.
— В этот момент я… будто перестал быть собой, — шёпотом говорил дед. — Я увидел мир сверху, как из-под облаков. Ни тела, ни страха, только поток. Я знал: могу шагнуть за плиту, в этот луч. Могу узнать всё. Но что-то держало меня. Мысли о своей Анне, о маленьком сыне… Вдруг стало ясно — если вступлю в этот свет, не вернусь.
В этот момент проводник схватил деда за руку и выдернул обратно в туннель. Как только они отошли, всё стихло: свет погас, ледяной воздух стал сухим и тёплым.
Плиту так и не смогли сдвинуть. На следующий день проход затопило — подземные воды поднялись резко, как будто сама земля оберегала свою тайну.
— Позже я спрашивал у местных стариков, — продолжал Егор Афанасьевич, — и они круглую плиту называли «Ану Бену» — звездные врата. По их поверьям, только избранный может пройти сквозь них и “войти в число богов”. Но если не пора ему — того, кто решится, выкинет обратно.
Профессор Капралев закончил рассказ и долго смотрел в огонь камина.
— Лёва, пойми одну вещь. Египет — страна не только пирамид, но и переходов. Тут ты либо узнаёшь себя настоящим, либо теряешься навеки. Не физика с химией — главное оружие археолога. Главное — сердце, чтобы не шагнуть за порог, если твой звёздный час ещё не пришёл.
Лёва собирал фотографии, но взгляд его был прикован к древней, пожелтевшей карточке — круглая плита, мерцающая тень… и в углу едва видно светится фигурка деда, застывшего на пороге между двумя мирами.
В этот вечер, возвращаясь домой по мокрому бульвару, Лёва чувствовал: по стопам деда ходят и Он, и беспокойные тени — что-то древнее, слишком мудрое, чтобы открыться каждому. А его дед — обычный русский инженер — зачем-то, для чего-то, был допущен к самому краю вечной тайны.
И на прощание профессор шепнул:
— Все мы однажды подходим к своим звёздным вратам, Лёва. Но для каждого свет внутри будет разный.