Валентина вошла в салон без записи - просто толкнула дверь и остановилась на пороге. Я как раз домывала кисточки после предыдущей клиентки.
- Ксюш, ты можешь меня принять? Мне просто кончики подровнять и голову высушить. Я недолго.
Я посмотрела на неё. Пятьдесят восемь лет, аккуратная, всегда с собой - и вдруг такая потерянная. Как будто только что от врача.
- Садись, конечно.
Она села, я накинула ей пеньюар, и в зеркале поймала её взгляд. Она не смотрела на свои волосы. Она смотрела куда-то сквозь своё отражение.
- Случилось что-то?
- Да нет, - сказала она. И через паузу: - Поругалась с Ларисой.
Имя я запомнила. Дочь. Валентина упоминала её раньше - мельком, с такой смесью любви и усталости, что я каждый раз думала: вот оно, материнство в чистом виде.
- Опять деньги? - спросила я тихо, разбирая расчёску.
Валентина коротко засмеялась. Без веселья.
- Ты угадала.
Лариса - тридцать четыре года, замужем, один ребёнок. Работает бухгалтером в какой-то небольшой конторе. Муж работает. Живут не шикарно, но живут. И вот уже двенадцать лет Валентина «помогает». Не потому что просят в критической ситуации - просто потому что просят. То на ремонт, то на путёвку, то на телефон, то «просто не хватает до зарплаты». Девять раз за этот год. Валентина показала мне телефон - там был список в заметках, она записывала. Девять раз, тысяч сто восемьдесят в сумме. При пенсии девятнадцать тысяч рублей.
- Я подрабатываю, - сказала Валентина, - цветы развожу, соседям помогаю с огородом. Иначе никак.
В августе у Валентины был день рождения. Шестьдесят лет - круглая дата, она хотела просто собраться дома, без лишнего шума. Позвала Ларису с мужем и внуком заранее, за три недели.
Лариса не пришла. Написала в день рождения в восемь вечера: «Мам, мы не можем, Серёжа устал». Серёжа - муж, тридцать шесть лет, устал в субботу вечером.
Валентина накрыла стол, посидела с подругой и соседкой. Убрала лишние тарелки.
Через неделю Лариса позвонила. Не чтобы извиниться. Чтобы попросить двадцать тысяч на новый телефон - старый «уже совсем плохо снимает».
Но вот что Валентина рассказала мне дальше - я даже замерла на секунду с расчёской в руке.
В сентябре она приехала к дочери. Внук Мишка - восемь лет, подвижный, громкий, хороший мальчишка - крутился рядом, пока они пили чай на кухне. И вот Лариса, глядя не на мать, а в окно, говорит вслух, как бы ни к кому не обращаясь:
- Вот у Наташиной мамы и с дачей помогает, и деньгами, и сидит с детьми. А наша бабушка вообще нам не помогает.
Мишка посмотрел на Валентину. Потом на маму. Потом опять на Валентину. И спросил:
- Бабушка, ты правда нам не помогаешь?
Валентина рассказывала это - и у неё чуть задрожал подбородок. Совсем чуть-чуть.
Последний звонок был три недели назад. Лариса попросила сорок тысяч. На что - Валентина уже не вникала. Она сказала: «Не могу, у меня нет». Лариса ответила: «Займи у соседки Клавы, ты же с ней дружишь». Валентина помолчала. А потом сказала то, что давно, видимо, стояло у неё в горле:
- Лариса. Тебе тридцать четыре года. Заработай сама.
В трубке была тишина. Потом дочь сказала: «Ты жадная» - и повесила.
Валентина дня три не брала трубку, когда звонила Лариса. А потом написала в их садоводческий чат - там шестьдесят человек, половина из которых её ровесницы с такими же взрослыми детьми. Написала коротко: «Девочки, подскажите - как вы поступаете, когда взрослые дети просят денег, а когда отказываешь - говорят, что ты плохая мать? Мне вот дочка так сказала. А ей тридцать четыре».
Через час в чате было восемьдесят три ответа.
Лариса состоит в этом чате. Она всё прочитала.
Она позвонила матери и сказала, что та «опозорила её перед всеми». Валентина ответила: «Я имён не называла». И больше не перезванивала.
- Три недели молчим, - сказала Валентина спокойно, пока я накручивала её на брашинг. - Внука не вижу. Наверное, она запрещает ему звонить.
Я ничего не ответила. Работала молча.
Валентина расплатилась, посмотрела на себя в зеркало. Волосы лежали хорошо - мягкие, объёмные. Она чуть повела головой в сторону, оценивающе.
- Спасибо, Ксюш. Хорошо получилось.
- Вам идёт, - сказала я честно.
Она надела пальто, взяла сумку. У двери обернулась:
- Я всё равно не жалею. Понимаешь? Вот не жалею - и всё.
Дверь закрылась.
Я стояла с метлой и смотрела на её след от сапог на полу. За окном уже темнело. Где-то на кухне у соседнего кабинета булькал чайник.
Девочки, вот я вам всё рассказала - и сижу теперь думаю. Валентина имён не называла. Написала в чат без конкретики. Но дочь узнала себя - и обиделась. Три недели молчания. Внук не звонит.
Она перегнула? Или двенадцать лет терпения и девять раз за один год дают ей это право?
Обязательно подпишитесь, чтобы не потерять!