Как-то меня пригласили участвовать в физкультурном параде в Баку. Ну как пригласили? Вызвали в райком комсомола Ленинского района, тогда там вторым секретарем был наш бывший учитель физики Евгений Иванович, и настоятельно рекомендовали принять участие в серьезном мероприятии республиканского значения. Деваться было некуда, и я согласился.
Думал, ну что такого, пройдусь по площади в рядах физкультурников, невелика забота. Однако, когда я прибыл к месту сбора, выяснилось, что я должен участвовать в какой-то композиции на грузовике с оголенным торсом. Это я еще мог стерпеть, хотя и ужасно комплексовал. Но потом мне показали реквизит — белое трико, как у балерунов, и ракушка, как у вратарей-гандболистов (или каратистов). Этого моя утонченная натура выдержать уже не могла. Я сбежал.
Через пару дней меня опять вызвали в райком. От доброжелательности Евгения Ивановича не осталось и следа. Он был строг и очень красноречив. Песочил меня вдоль и поперек. Я и опозорил школу, и подставил район, и создал себе проблемы на будущее. Когда он перешел к объяснению того, что такое мужское достоинство и как его надо блюсти с молодости, у меня сработал ассоциативный ряд, и я тихо прошептал: «Там ракушки маленькие».
Второй секретарь посмотрел на меня заинтересованным, изучающим взглядом и значительно сбавил обороты.
Естественно, я это сказал наобум. Просто чтобы как-то оправдаться. Но разговор сразу перешел в другое русло. Видно было, что Евгению Ивановичу эта тема значительно более интересна, чем патриотические речи. Он даже пригласил меня присесть.
— Но ведь можно обойтись совсем без ракушки. Чего тут такого? Кто там будет на тебя смотреть?
— Там ведь девушек много...
— И что? Ты думаешь, все будут смотреть на тебя?
Евгений Иванович явно не понимал, к чему я клоню.
— Девушки же почти раздетые... а если у меня...
У второго секретаря округлились глаза. Видимо, он представил, как представитель Ленинского района едет по площади Ленина перед руководством республики в белом трико выделяясь на фоне других физкультурников.
— Пошел вон! — заорал обычно хладнокровный Евгений Иванович.
Позже, когда я уже закончил школу, мы как-то с ним встретились в Русской драме. Разговорились в антракте, пока его супруга «припудривала носик». Он сам вспомнил тот случай и рассказал, что совершенно не поверил моей басне. Но сам факт, что у меня были мысли на эту тему, и я мог что-то подобное учудить, заставили его отказаться от моих услуг. Умный и осторожный был товарищ, далеко пошел по партийной линии.
Ну а теперь к продолжению вчерашнего рассказа.
Падение, с которого всё началось
Соревнования в тот день шли как обычно — азарт, шум, запах пыли и разогретого асфальта. И вдруг — неудача. Трубка на моём гоночном велосипеде спустила.
— Всё, сошла? — крикнул кто-то с обочины.
— Всё... — ответила я, чувствуя, как внутри всё сжимается.
Нас всегда сопровождали ребята из мотосекции «Спартака». Один из них подхватил мой велосипед, другой махнул:
— Садись, не стой как памятник!
Я уселась сзади, и мы помчались обратно. По дороге заехали в гараж — место, пахнущее маслом, железом и мужской уверенностью.
Там я впервые увидела руководителя секции — Арама Муратова.
— Девочка, ты с велосипеда? — спросил он, прищурившись.
— А что, видно?
— Видно, что любопытная, — усмехнулся он.
Я засыпала его вопросами — про мотоциклы, скорость, управление.
Он посмотрел внимательно и сказал просто:
— Приходи к нам. Попробуешь.
Так я стала одной из первых девушек-мотоциклисток в Баку.
«Красный Октябрь» и первый полёт
Меня посадили на старенький мотоцикл «Красный Октябрь».
— Освоишь — будешь ездить, — сказал инструктор.
— Освою, — ответила я упрямо.
Освоила быстро. Теорию, практику, управление. Получила права. Мне было всего шестнадцать.
А потом появился новый мотоцикл — Иж-8. Первый выезд за город. Дорога шла в гору, слева — овражек со свалкой.
— Только аккуратно! — крикнули мне вслед.
Я переключаю скорость — мотоцикл рванул. Руль не слушается. Овраг — всё ближе. И вдруг — полёт. Металл дребезжит, земля летит навстречу, воздух свистит в ушах...
Я перелетела через руль.
Очнулась — жива. Всё цело. Только бровь рассечена.
— Живая? — услышала сверху.
— Живая... — прохрипела я.
Мотоцикл вытаскивали без меня.
Синяк, пудра и танцы
Дома рану промыли, щёку намазали бодягой.
— Только матери не показывайся, — шепнули.
Мама вернулась вечером.
Я всё время стояла к ней правой стороной.
— Ты чего крутишься? — подозрительно спросила она.
— Да так... устала.
А вечером...
Я подпудрила синяк и пошла на танцы.
— Ты с ума сошла! — ахнули подруги.
— Живая же? Значит, можно танцевать, — ответила я.
Последние гонки и прощание с юностью
До 1938 года я жила между велосипедом и мотоциклом.
Последние гонки. Мы с Шурой Поляковой выступаем за «Спартак».
— Не подведём? — спросила она.
— Мы? Никогда.
Мы выступили достойно.
И на этом закончилась одна жизнь — и началась другая.
По призыву — в неизвестность
В 1938 году прозвучал призыв ехать в районы — учить.
— Поедем? — спросила Шура.
— Поедем, — ответила я, не задумываясь.
Шура Полякова
Шуру распределили в Кусары.
Там она проработала два года, а затем вернулась в Баку и поступила в институт физкультуры. Это было совершенно её — движение, дисциплина, дети.
После окончания она долго преподавала в школах, а потом перешла в спортивное общество СКА, где взяла на себя детскую секцию по плаванию.
— Ноги выше! Не ленись! Вода всё чувствует! — разносился её голос по бассейну.
Она жила этим делом. Почти до 75 лет приходила в бассейн — уже не как строгий тренер, а как человек, без которого это место будто пустело. Через её руки прошли сотни бакинских детей. Для многих она была больше, чем просто преподаватель.
А потом пришли другие времена.
В конце девяностых она уехала на север — в Кимры.
— Ну, попробую... — сказала она неуверенно, будто уже тогда знала, что это не её путь.
Всю жизнь она была человеком юга. Тёплый воздух, солнце, море — это было её естественной средой. Ко мне в Ленинград она приезжала только летом, на дачу, и то — ненадолго, словно не выдерживала чужого климата.
Кимры её не приняли.
Даже благоустроенная квартира, полученная взамен бакинской, не смогла заменить ей того простого и родного — света, воздуха, привычной жизни.
Она простудилась. Потом — воспаление лёгких. И всё оборвалось. Она не дожила до восьмидесяти всего полгода.
Иногда кажется, что человек может жить только там, где его корни. Стоит вырвать — и он начинает угасать, даже если вокруг всё устроено «как надо».
Светлая тебе память, Шура...
Александра Ивановна Полякова.
Ты была не просто подругой — ты была частью нашей семьи.
Хачмас
Меня отправили в райцентр на севере от Баку — в Хачмас — маленький город с яблоневыми садами.
Но там меня ждал удар.
— Нам учитель русского не нужен, — сказал директор.
— Как не нужен?.. — растерялась я.
Ошибка.
Возвращаться домой — стыдно. В институт — поздно.
Директор посмотрел на меня и сказал:
— Возьмёшь математику?
— Возьму.
Учитель без учебников
Ни методичек, ни планов. Только учебник и уверенность.
— Поняли? — строго спрашивала я.
— Поняли, учительница...
К отстающим я ходила домой.
— Почему не учится?
— Работает... — отвечали родители.
Я учила и детей, и взрослых.
Жених
Жила я в бараке. Тонкие стены, щели, через которые слышно всё. Сосед — холостой учитель.
— Здравствуйте, — говорил он сухо.
— Здравствуйте.
И всё.
Пока однажды...
Мы с мамой приезжаем в Хачмас. На станции — толпа с цветами.
— Поздравляем! — кричат.
— С чем?! — в ужасе спрашивает мама.
Сосед выходит вперёд:
— Это моя невеста.
— Какая невеста?! — мама чуть не потеряла дар речи.
Она потом сказала только одно:
— Я тебя не отдам.
Опасная репутация
Я никогда не кокетничала.
Но почему-то именно это раздражало местных замужних женщин.
— Слишком тихая она... — шептались.
Меня начали считать «опасной».
Деньги, которые сгорели
Коллега попросил купить столовые приборы. Я привезла. Утром отдала.
Вечером...
Дверь распахнулась.
— Ты моего мужа покупаешь?! — закричала его жена.
Я остолбенела.
— Вот деньги! — и бросила их мне.
И вдруг во мне что-то оборвалось. Я схватила деньги и — в печку.
— Мне ни ваш муж, ни ваши деньги не нужны!
На купюрах был Ленин.
Дело
Слух разлетелся мгновенно.
— Сожгла деньги...
— С портретом Ленина...
Меня вызвали.
— Признаёте?
— Нет.
Но время было страшное. Я уволилась и уехала.
Дело отправили в Баку.
Афонский
Говорят: не в деньгах счастье — были бы люди рядом. Тогда я это поняла по-настоящему. Если бы не друзья, мамины сослуживцы и соседи по дому — не знаю, чем бы всё закончилось.
В соседнем подъезде жила семья, с которой мы были почти роднёй. Их дети дружили с моей младшей сестрой.
Семья у них была большая и тёплая: бабушка с дедушкой, родители и дети — шесть человек под одной крышей.
Мама, Нина Фотиевна, — высокая, стройная, с мягкой, но сдержанной манерой говорить.
— Всё будет хорошо, не переживай, — умела она сказать так, что становилось спокойнее.
Она работала финансистом в тресте «Азнефть» и пользовалась большим уважением.
Отец, Алексей Николаевич, — человек совсем другого склада: высокий, статный, с военной выправкой. В АзНИИ он руководил лабораторией, состоял в партии, активно работал в парткоме и часто бывал в ЦК.
Когда он узнал, что я вернулась из Хачмаса раньше времени, сразу поинтересовался:
— Что случилось? Почему дома?
Мама рассказала всё — без прикрас.
Он выслушал молча, потом сказал коротко:
— Разберёмся.
И действительно — не стал откладывать. Через свои связи он вышел на следователя, который занимался моим «делом».
— Девочка не преступница, — объяснял он. — Это эмоция. Обида. Глупость, если хотите, но не преступление.
Он настоял, убедил, добился. И дело закрыли.
Я тогда, возможно, не до конца осознавала, от какой беды меня отвели. Но чувство благодарности осталось навсегда.
Светлая память тебе, Алексей Николаевич Афонский. Вы были не просто соседом — вы были человеком, который в нужный момент протянул руку и не дал упасть.
Снова Баку
Я устроилась в АзГОНТИ. Училась чертить буквы.
И вернулась в «Спартак».
— Ну что, снова в седло?
— Как всегда.
Зых — два месяца счастья
Меня пригласили на подготовку к параду в Москве.
Зых. Море. Песок. Утренние тренировки.
— Быстрее, держим строй! — кричали постановщики.
250 человек. Мы танцевали, изображали нефть — «чёрное золото».
— Смотри, как волна идёт! — радовались мы.
Три пары тапочек стерли за два месяца.
Музыку писал Ниязи.
Москва. Красная площадь
Костюмы — как сказка.
Мы вышли на Красную площадь.
— Не дрожать! — шепнула подруга.
— Я не дрожу, я живу, — ответила я.
Сталин, Молотов, Ворошилов — всё как во сне.
Площадь двигалась, дышала, переливалась цветами.
Кремль
Нас пригласили в Кремль. Музыка, вино, артисты.
Скрипачка Баринова вышла в строгом платье.
Повернулась — и зал ахнул. Спина открыта до талии.
— Вот это да... — прошептали мы.
Так мы впервые увидели «другую жизнь».
После праздника
Парад закончился.
Но такого чувства — силы, молодости, единства — больше не было никогда.
И я это знала уже тогда.
Наивность отличницы
После московского парада казалось, что жизнь только начинается.
— Ну что, остаёшься в Москве? — спросила Вера Круглова, поправляя платок.
— Остаюсь. В институт поступать буду, — ответила я, словно это было самым простым делом на свете.
Я подала документы в Московский инженерно-строительный институт. И только потом поняла, какой была наивной. Мой аттестат выглядел почти образцовым: по всем предметам — пятёрки. И только азербайджанский язык... «так себе».
И ведь не потому, что не могла. Просто на уроках мы вели себя, мягко говоря, шумно.
— Бястыр! Данышма! — кричал наш учитель Каримов.
— Да ладно вам, учитель... — перешёптывались мы, не унимаясь.
Сейчас понимаю — он переживал за нас. Тогда — нет. Двойки он не ставил, жалел. А вот тройки — не жалел.
Когда дома узнали, что я еду в Москву, началось настоящее «семейное совещание».
— Ты отличница, тебя без экзаменов возьмут!
— В Москве азербайджанский не нужен, — добавляли уверенно.
— Конечно возьмут, — поддакивали знакомые. — Едешь — поступаешь.
И я... поверила.
Настолько, что не готовилась вообще.
Холодный душ
Мы с Верой пришли в институт. Доска объявлений. Я ищу свою фамилию. Нашла.
Напротив: «допущена к экзаменам».
— Как это... к экзаменам?.. — пробормотала я.
— А ты что думала? — удивилась Вера.
Четыре человека на место.
Вот тут меня впервые по-настоящему накрыло.
— Может, уедешь? — осторожно спросила она.
— Нет, — сказала я после паузы. — Раз приехала — буду сдавать.
Студенческое «общежитие»
С жильём помог преподаватель Константинов.
— Не переживайте, устроим, — сказал он по-отечески.
И устроил. Две огромные аудитории.
— Девочки сюда, мальчики — рядом!
Кровати в ряд. Двадцать, тридцать человек. С одной стороны — удобно.
Библиотека тут же. С другой...
— Слушай, тихо! Сейчас будет номер! — шептались ночью.
Однажды какого-то парня вынесли вместе с кроватью в другой конец коридора. Утром он проснулся:
— Я где?..
Из соседней комнаты — взрыв смеха.
Или ещё:
— Дай порошок!
— Зачем?
— Сейчас увидишь...
И утром кто-то просыпался с белыми усами и бровями.
— Это кто сделал?!
— Наука требует жертв! — отвечали весёлые голоса.
Смех, шалости, усталость — всё вперемешку. А днём — тишина библиотеки и напряжение перед экзаменами.
Экзамены
Я готовилась с утра до вечера.
— Успею... должна успеть, — повторяла себе.
Экзамен за экзаменом. Один. Второй. Третий... Седьмой.
И вот результат: 32 балла из 35.
Я — студентка.
Когда Константинов узнал, он даже остановился:
— Честно говоря, не ожидал...
— Чего? — спросила я.
— Что в Баку так учат, — улыбнулся он.
Он помог мне получить место в общежитии на 2-й Извозной, у Киевского вокзала.
Прощание с Баку
Так я снова оказалась в Москве.
Из Баку — города солнца, моря, тёплого ветра. Где пахло виноградом, инжиром и гранатами. Где даже трудности были окрашены в свет.
— Ты вернёшься? — спрашивали меня перед отъездом.
— Конечно... — отвечала я легко.
Но жизнь распорядилась иначе.
Я ещё раз увидела Баку — только в 1948 году. Ненадолго.
Но он остался со мной навсегда — в памяти.
Перед бурей
Тогда казалось, что впереди — только учёба, молодость и целая жизнь.
Москва жила, шумела, смеялась. Мы строили планы, спорили, влюблялись, не спали ночами перед экзаменами.
— Ну что, инженерами будем? — шутили мы.
— Будем! Куда денемся!
Мы не знали одного. Что совсем скоро всё это — аудитории, шутки, планы — отступят перед другим временем.
Временем, в котором уже не до смеха.
Временем, которое войдёт в жизнь резко, без стука.
И разделит её на «до» и «после».
Начиналась война.
Дальнейшее повествование никак не связано с Баку, поэтому на этом почти всё. Осталось только показать видео с внучкой автора, записанное в 2020 году.