— Таня, я дачу на тебя переписала.
Татьяна едва не уронила половник. Обернулась — мать стояла в дверях кухни, держала в руках какой-то конверт и смотрела так, будто сообщила о погоде.
— Что?
— Дачу. На тебя. Уже всё оформила.
— Мам, подожди. — Татьяна поставила кастрюлю на плиту. — Ты вообще меня спросила?
— А зачем спрашивать? Ты дочь. Кому ещё?
С кухни донёсся топот — Игорь, муж, вышел из комнаты, встал в проёме. Посмотрел на тёщу. Потом на жену. На конверт.
— Нина Сергеевна, добрый вечер.
— И тебе. — Мать сухо кивнула и положила конверт на стол. — Это документы. Татьяна, там всё оформлено, только подпись поставить.
Игорь взял конверт раньше, чем Татьяна успела шагнуть. Мать проводила его взглядом — тихим, острым, как иголка.
— Игорь, это не тебе.
— Нина Сергеевна, мы семья. — Он уже заглянул внутрь. — Шесть соток, дом, колодец... Хорошо.
— Вот именно. Хорошо. — Мать присела к столу, сложила руки. — Я потому и оформила на Таню. Не на вас двоих. На Таню.
Татьяна почувствовала, как что-то сжалось где-то под рёбрами.
— Мам, мы же вместе с Игорем...
— Я знаю, с кем ты. — Мать перебила мягко, почти ласково. — Просто дача — Танина. Так спокойнее.
Игорь опустил конверт на стол. Улыбнулся — той улыбкой, которую Татьяна давно научилась читать. Нехорошая улыбка.
— Спокойнее кому?
— Мне.
Они легли спать молча. Татьяна слышала, как Игорь ворочается, как вздыхает. Потом перестал притворяться:
— Твоя мать меня не уважает.
— Игорь, она просто...
— Просто что? Переписала на тебя — значит, мне не доверяет. Я в этой семье кто?
— Муж.
— Тогда почему дача не на нас обоих?
Татьяна не ответила. Уставилась в потолок. Трещина там шла от угла к окну — она её давно знала наизусть.
— Завтра поговори с ней, — сказал Игорь. — Пусть переоформит.
— Игорь...
— Таня. Поговори.
Он повернулся к стене. Татьяна лежала и слушала его дыхание — ровное, будто уже спит, хотя она точно знала: не спит.
Утром мать пила чай в их кухне — пришла рано, принесла пирог с капустой. Игорь сел напротив, взял кусок, отпил кофе.
— Нина Сергеевна, мы вчера с Таней поговорили.
Мать посмотрела на него поверх чашки.
— И?
— Хотим, чтобы дача была оформлена на нас обоих. По-семейному.
— По-семейному, — повторила мать. Отставила чашку. — Игорёк, ты у нас сколько лет уже?
— Восемь.
— Восемь. — Она кивнула. — А на даче этой был раз пять, не больше. Два раза приезжал картошку копать, три раза шашлыки жарить. Это ты называешь «по-семейному»?
— Мам, — вмешалась Татьяна.
— Нет, Тань, пусть. — Игорь поднялся. — Нина Сергеевна, вы просто меня не любите, так и скажите.
— Люблю, — сказала мать спокойно. — Как зятя — люблю. Дачу — Тане.
Игорь ушёл в комнату. Хлопнул дверью — не сильно, но достаточно.
Мать посмотрела на Татьяну.
— Ешь пирог, пока горячий.
— Он три дня не разговаривал со мной, — сказала Татьяна подруге Оксане, когда они сидели в кафе. — Три дня. Молчит, ходит, смотрит.
— И что ты сделала?
— Ничего. Что мне делать? Мама оформила на меня — имеет право.
Оксана размешала кофе, помолчала.
— Тань, а он когда-нибудь говорил про дачу? Ну, хотел её продать, или там...
Татьяна замерла.
— Откуда ты?..
— Да ниоткуда. — Оксана пожала плечами. — Просто спросила.
Татьяна поехала домой и ещё в лифте поняла — надо спросить. Прямо. Не подбирая слов.
Игорь был в комнате, листал телефон.
— Игорь. Ты хотел продать дачу?
Он не сразу поднял взгляд.
— С чего ты взяла?
— Хотел?
Пауза. Телефон лёг экраном вниз.
— Я думал... мы могли бы деньги вложить. У Димки хорошее предложение по бизнесу, нужны были...
— Ты думал продать мамину дачу и вложить в Димкин бизнес.
— Таня, это не так звучит...
— Как это звучит?
Он поднялся, прошёл к окну.
— Она стоит там пустая. Шесть соток, старый домишко. Мы туда раз в год ездим. А деньги — живые.
— Игорь. — У Татьяны стало тихо внутри, как бывает перед чем-то важным. — Мама знала?
Он не ответил.
— Она знала?
— Я не говорил ей ничего. Просто... мы разговаривали с Димкой при ней однажды. Случайно.
Татьяна достала телефон. Набрала мать.
— Мам. Ты знала про Димку?
В трубке — короткая пауза.
— Знала, дочь.
— И поэтому...
— Поэтому, — подтвердила мать просто, без торжества. — Ешь ужин. Я завтра заеду, привезу варенье.
Татьяна убрала телефон. Посмотрела на мужа.
Игорь стоял у окна и смотрел на улицу.
— Она не должна была лезть в наши дела.
— Она защитила меня.
— От меня?!
— От твоих идей.
Он обернулся — лицо красное, обиженное.
— Значит, ты на её стороне.
— Я на стороне дачи, — сказала Татьяна. — Которая теперь моя.
Она взяла конверт с документами, который всё это время лежал на подоконнике, и убрала его в ящик стола. Аккуратно. Закрыла на ключ.
Игорь смотрел.
— И что теперь?
— Теперь ничего. — Она пошла на кухню. — Ужин греть будешь?
Мать приехала в воскресенье. Привезла варенье — крыжовниковое, в маленькой банке с завязанной тканевой крышечкой.
Они сидели вдвоём на кухне. Игорь уехал к Димке — сказал, ненадолго.
— Мам, зачем ты вообще переписала? — спросила Татьяна. — Ты же ещё не старая. Живи, пользуйся.
— Уже наездилась. — Мать открыла варенье, поставила на стол. — Мне теперь важнее знать, что оно у тебя. Что никуда не денется.
— Ты не доверяешь Игорю.
Мать не стала отрицать.
— Я ему как человеку доверяю. Как мужу твоему — пока. А вот этой его дружбе с Димкой — нет. Этот Димка уже двух жён разорил, я у Зинаиды Петровны спрашивала.
Татьяна помолчала.
— Он всё равно обидится.
— Пусть. — Мать взяла ложку, попробовала варенье. — Обидится, пройдёт. А дача останется. — Помолчала. — Ты бы съездила туда. Давно не была?
— С весны.
— Вот. Съезди. Там смородина, наверное, уже вся осыпалась. И забор с той стороны надо бы подправить.
Татьяна смотрела на мать — на её руки с выпуклыми венами, на платок, который та всегда завязывала одинаково, на старую брошку у ворота.
— Мам. Спасибо.
Мать махнула рукой.
— Ешь варенье.