Свинцовая тяжесть расползалась от висков куда-то вглубь головы, пульсируя в такт противному, высокочастотному писку медицинских приборов. Каждый вдох давался с трудом, отдаваясь под ребрами не просто болью, а саднящим ощущением — будто кто-то вгонял в грудь тысячи мельчайших раскаленных игл. С огромным усилием Наталья разлепила веки, но даже тусклый свет, сочившийся сквозь больничный полумрак, полоснул по глазам с такой силой, что она поспешила их сомкнуть. Сознание возвращалось урывками, оставляя после себя чувство полной разбитости: она ощущала себя старой, сломанной куклой, которую неумело собрали из осколков, и теперь каждый из этих осколков ныл, не давая покоя.
Где она? И что, черт возьми, произошло? Мысли путались и роились в голове, как назойливые мухи, не желая складываться в стройную картину. Вместо ответов перед глазами всплывали лишь обрывки воспоминаний — яркие, хаотичные вспышки, не связанные друг с другом. Во рту пересохло настолько, что язык, казалось, превратился в наждачную бумагу. Жажда мучила нестерпимая, дикая. Наталье отчаянно хотелось закричать, позвать кого-нибудь на помощь, но тело отказывалось подчиняться, будто его накачали свинцом. Собрав остатки воли в кулак, она вновь чуть-чуть приоткрыла глаза, стараясь привыкнуть к свету. Взгляд уперся в белый больничный потолок. Обстановка вокруг не оставляла сомнений: небольшая палата, стены, выкрашенные бежевой краской, множество непонятной аппаратуры с мигающими индикаторами. Реанимация, наверное. В этот момент где-то совсем рядом раздался едва различимый шорох шагов, и Наталья, повинуясь внезапному острому инстинкту, замерла, притворившись спящей.
Шаги приблизились и стихли прямо у ее кровати. А через секунду тишину разрезал голос. Голос, который когда-то казался ей самым родным на свете, а теперь звучал глухо, чуждо и откровенно зловеще. Это был ее муж, Сергей.
— Ну что, — произнес он с ледяной насмешкой в голосе, — как тебе перспектива развода и раздела имущества теперь?
По спине Натальи пробежал неприятный холодок. Она затаила дыхание, боясь выдать себя ни единым движением, ни единым вздохом. Сейчас главное — слушать и понимать.
— Только никакого развода, как видишь, не будет, — продолжил Сергей, и в его тоне послышалось откровенное злорадство. — Да и имущество делить нам с тобой уже не придется. Ты ведь так и не успела подать заявление, а теперь это и вовсе потеряло смысл.
Внутри у Натальи все вскипело от праведного гнева. Конечно, она знала, что у Сергея роман на стороне, знала, что он хочет от нее избавиться, чтобы начать новую, счастливую жизнь со своей Светланой. Но чтобы вот так, хладнокровно… В это ей до сих пор не верилось до конца.
— А ведь как несправедливо все вышло, — Сергей будто смаковал каждое слово, растягивая его. — Взрыв бытового газа. Кто бы мог подумать? Ты же так любила эту дачу, все мечтала там обосноваться после того, как мы разбежимся.
Наталье стоило огромных усилий сдержать рвущиеся наружу рыдания. Дача… Они вместе выбирали этот участок, вместе сажали первые деревья, вместе мечтали о тихой старости вдали от городской суеты. И вот теперь все это превратилось в пылающие обломки. И она отчетливо понимала — не случайно.
— Ладно, — Сергей, видимо, посмотрел на часы. — Мне пора. Светочка, наверное, заждалась уже. Не буду тебе мешать… угасать здесь в гордом одиночестве. Прощай, Наталья.
Она услышала, как он развернулся и направился к выходу. Дверь в реанимацию тихо скрипнула, пропуская его, и почти сразу же послышался другой голос — женский, нетерпеливый.
— Сережа, ну где ты ходишь? Я вся извелась тут тебя ждать!
— Иду, иду, моя хорошая, — ответил Сергей.
Его шаги, теперь уже в паре с цоканьем женских каблуков, окончательно стихли в коридоре. Когда тишина в палате восстановилась, Наталья приоткрыла глаза и уставилась в потолок невидящим взглядом. Теперь она знала правду. Почти со стопроцентной уверенностью можно было сказать, что Сергей каким-то образом причастен к тому взрыву на даче. Но зачем? За что? Ведь они прожили вместе пять лет. Неужели все это время она жила с монстром?
Память, словно повинуясь ее немому вопросу, подкинула еще один фрагмент. За несколько недель до трагедии, когда Сергей только начал заговаривать о разводе, она случайно обнаружила в его кабинете тайник. Обычная черная папка, в которой лежали документы: какие-то счета с крупными суммами, странные распечатки телефонных разговоров, фотографии. Наталья тогда не придала этому особого значения — мало ли с кем Сергей ведет бизнес. Но сейчас, лежа в реанимации, она отчетливо вспомнила свой испуг. В тех бумагах чувствовалось что-то нелегальное, то, что могло угрожать не просто карьере мужа, а его свободе. Она тогда ничего ему не сказала, решила, что разберется позже, не хотела усугублять и без того напряженные отношения. А потом начались ссоры, и в пылу одной из них она проговорилась, что знает про тайник. Теперь, сопоставляя факты, Наталья поняла: именно эти документы стали ее смертным приговором. Сергей, очевидно, испугался, что она может кому-то рассказать, или, что еще хуже, использовать их против него при разделе имущества. И решил проблему самым радикальным способом.
Она вспомнила и сам день взрыва. С Сергеем они тогда уже практически не общались, жили как чужие люди в одной квартире, ожидая развода. Наталья уехала на дачу, чтобы отвлечься и привести в порядок мысли. Она возилась в саду, пересаживала цветы, когда вдруг услышала шорох в кустах у забора. Из-за веток показался огромный, худой и явно бездомный пес с торчащими ребрами. Наталья испугалась, отбросила лопатку и бросилась в дом. Пес, к ее удивлению, даже не попытался за ней бежать, а просто вышел из кустов и остановился у калитки, глядя на дом голодными глазами. На крыльце, на столике, осталась нетронутая булочка, которую она вынесла для птиц. Наталья, переборов страх, решила выйти и покормить несчастное животное. Она открыла дверь, сделала шаг… И в этот момент раздался взрыв. Ослепительная вспышка, оглушительный грохот, и следом — темнота и тишина. Больше она ничего не помнила.
Голова снова налилась тягучей болью, не позволяя сосредоточиться на мыслях. Наталья прикрыла глаза, проваливаясь в тяжелое забытье. Сколько времени прошло — час или несколько минут — она не знала. Очнулась от тихого скрипа двери. Снова шаги, на этот раз уверенные и спокойные. Она чуть приоткрыла глаза и увидела склонившегося над ней молодого мужчину в белом халате. Взгляд у него был сосредоточенный и внимательный.
— Наталья Ивановна, — негромко произнес он, вглядываясь в ее лицо. — Вы меня слышите?
Она едва заметно кивнула, почувствовав, как пересохшие губы против воли шевельнулись.
Врач удивленно перевел взгляд на экран монитора над кроватью. Тот мерцал ровной линией пульса, не реагируя на то, что пациентка пришла в себя.
— Странно… — пробормотал он себе под нос. — Показатели ровные, как у спящей… а вы в сознании и пульс живой. Аппаратура новая, по последнему договору поставлена. Нестыковка какая-то.
Он взял ее руку, профессионально нащупывая пульс, потом снова глянул на экраны.
— Все стабильно, вы пришли в себя, а система почему-то не сработала. Ладно, разберемся позже.
— Я… — попыталась прошептать Наталья, но из горла вырвался только сиплый хрип.
Доктор тут же отреагировал:
— Воды? Сейчас.
Он ловко смочил ватный тампон и провел им по ее губам. Живительная влага принесла мгновенное, хоть и кратковременное, облегчение. Наталья с благодарностью посмотрела на него, чувствуя, как к глазам подступают слезы — то ли от слабости, то ли от отчаяния.
— Кто вы? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал хоть сколько-нибудь членораздельно.
— Андрей Валерьевич, ваш лечащий врач, — представился он. — Вы не волнуйтесь, у вас сотрясение мозга, вызванное взрывной волной, и общее истощение организма. Но все это поправимо, главное, что вы очнулись и идете на поправку. Курс терапии пройдете — и через пару недель будете как новенькая.
— Андрей Валерьевич, — Наталья с трудом подбирала слова, но в глазах ее появилась такая мольба, что он невольно насторожился. — Я вас очень прошу… Не говорите моему мужу, что я пришла в себя. Пожалуйста, ни слова.
Врач замер, удивленно глядя на нее. Просьба была более чем странной.
— Но почему? Он ваш муж, он имеет право знать. Да и вообще, это неэтично — скрывать такую информацию от родственников.
— Умоляю вас, — повторила Наталья, и голос ее дрогнул от неподдельного ужаса. — Вы не понимаете. Ему… ему нельзя верить. Не говорите ему ничего.
Андрей Валерьевич колебался. Долг требовал сообщить родственнику, но что-то в глазах этой женщины, в ее отчаянном шепоте, заставило его усомниться. Он видел много пациентов и научился доверять не только приборам. А еще он заметил, как она вздрогнула, когда он упомянул мужа — не от радости, а от животного страха.
— Хорошо, — наконец тихо сказал он, принимая решение. — Пока — ни слова. Но рано или поздно… Ладно, об этом потом. Вы должны мне хотя бы примерно объяснить, в чем дело. Это как-то связано с тем взрывом?
В этот момент дверь снова распахнулась, и в палату вошла медсестра с надменным выражением на лице. Она подозрительно посмотрела на Наталью, потом перевела взгляд на врача.
— Андрей Валерьевич, у вас все в порядке? — спросила она с легким нажимом в голосе. — Вас в других палатах пациенты заждались.
— Да, Оля, все нормально, — ответил врач, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Проверяю показатели. Не пойму, что с датчиками — молчат, хотя человек в сознании. Видимо, глюк в новой системе. Разберусь позже. Иду уже.
Медсестра Ольга равнодушно повела плечом, бросив короткий взгляд на мониторы.
— Аппаратура новая, но у нас тут знаете сколько народу шастает? Вон, Павел-санитар сегодня сынишку привел, Дениску. Неугомонный такой, везде нос сует. Может, и наклацал чего. С него станется.
Андрей Валерьевич нахмурился.
— Я сам поговорю с Павлом и разберусь.
Медсестра недовольно поджала губы, окинула Наталью напоследок презрительным взглядом и, резко развернувшись, вышла из палаты, громко цокая каблуками. Андрей Валерьевич повернулся к пациентке, и его лицо смягчилось.
— Не принимайте близко к сердцу, — сказал он участливо. — Обычная рабочая ситуация, небольшая накладка с техникой. Все образуется.
Наталья лишь устало кивнула в ответ — силы окончательно покинули ее. Врач вышел, и она снова погрузилась в тяжелую дремоту, из которой ее вырвал собственный внутренний голос, требующий быть начеку.
Андрей Валерьевич тем временем прошел в свой кабинет, прикрыл дверь и задумчиво уставился в одну точку. Ситуация складывалась странная. С одной стороны — показания аппаратуры, с другой — ясное сознание пациентки и ее не менее странная просьба. Кому верить? Он привык доверять фактам, но интуиция подсказывала, что здесь все не так просто. Наконец он решительно снял трубку внутреннего телефона и набрал номер.
— Павел? Зайди ко мне, пожалуйста. Прямо сейчас.
Через пару минут дверь приоткрылась, и в кабинет несмело вошел санитар. Это был невысокий, худощавый мужчина с осунувшимся лицом и глубоко запавшими, уставшими глазами, в которых застыла постоянная тревога.
— Вызывали, Андрей Валерьевич? — спросил он глухо, остановившись у порога.
— Да, проходи, присаживайся, — кивнул врач, жестом указывая на стул. — Разговор есть серьезный.
Павел побледнел и судорожно сглотнул, но послушно сел на краешек стула.
— Что-то случилось? — голос его дрогнул. — Дениска? Он что-то натворил?
— Ольга мне сообщила, что сегодня ты сына с собой в отделение привел. Это правда?
Павел тяжело вздохнул, опустив глаза.
— Правда, — тихо ответил он. — Не с кем было оставить, Андрей Валерьевич. Всех родственников в деревню отправил, а сам… Ну вы же знаете, я один с ним. Пришлось взять.
— Я понимаю, — кивнул врач. — Вопрос в другом: мог ли он случайно задеть аппаратуру в палате интенсивной терапии? У нее датчики вдруг перестали срабатывать, хотя пациентка в сознании.
Павел вскинул голову, и в глазах его мелькнула обида.
— Да что вы такое говорите? — воскликнул он с жаром, но тихо, чтобы не привлекать лишнего внимания. — Денис у меня мальчик послушный, я ему строго-настрого запретил даже близко к палатам подходить. Он у меня в подсобке сидел, книжки читал. Любопытный он, конечно, но не дурак, понимает, где можно, а где нельзя. Я за него ручаюсь.
Андрей Валерьевич внимательно посмотрел на санитара и смягчился.
— Ладно, верю, — сказал он уже более миролюбиво. — Раз так, то вот что: сходи-ка ты сейчас в двадцать третью палату, к Наталье Ивановне. Она пришла в себя. Проведай ее, извинись, если считаешь нужным, за то, что сына привел. А я тебя больше не задерживаю.
Павел облегченно выдохнул, поднялся и, поблагодарив врача кивком, вышел.
Наталья лежала в тишине, прикрыв глаза. Тело понемногу отпускало, боль утихала, уступая место тупому нытью и тяжелой усталости. Мысли, однако, лихорадочно работали. Нужно было быть предельно внимательной, замечать каждую мелочь, каждое слово, чтобы выжить и потом разобраться с Сергеем. Тихий скрип дверцы заставил ее насторожиться. В палату вошел тот самый санитар, а следом за ним, робко опустив голову и шмыгая носом, протиснулся маленький мальчик лет восьми. Наталья сразу догадалась: это и есть Денис, сын Павла, тот самый, которого Ольга поспешила обвинить.
Павел остановился у ее кровати, виновато теребя в руках край халата.
— Здравствуйте, Наталья Ивановна, — тихо произнес он. — Я Павел. Хотел перед вами извиниться.
— За что же? — спросила она как можно мягче, хотя говорить было все еще трудно.
— За сына, — Павел кивнул на Дениса, который испуганно жался к отцу. — Он у меня шустрый, конечно, но он ничего плохого не делает. Я его строго воспитываю. А тут… ну не с кем было оставить. Вы уж простите, если что не так.
Денис, услышав слова отца, вдруг поднял на Наталью заплаканные глаза и быстро-быстро заговорил, боясь, что ему не поверят:
— Это не я! Честное слово, не я! Я ничего там не трогал, я даже близко не подходил! Папа сказал нельзя, и я не подходил!
Наталья смотрела на этого перепуганного мальчика, и сердце сжималось от жалости. Она с трудом заставила губы сложиться в улыбку.
— Я тебе верю, — голос ее был тих, но тверд. — Никто тебя ни в чем не обвиняет. И извиняться не нужно. Все хорошо.
Павел облегченно перевел дух, и на лице его появилась робкая благодарность.
— Спасибо вам большое, — сказал он. — Вы даже не представляете, как нам это важно.
— Пожалуйста, не переживайте, — повторила Наталья.
— Пап, — неожиданно подал голос Денис, с надеждой глядя то на отца, то на Наталью. — А можно я тут немного побуду? Можно?
Павел растерянно посмотрел на сына, потом на пациентку.
— Ну, если Наталья Ивановна разрешит и если она не устала…
— Оставайся, конечно, — ответила Наталья, снова улыбнувшись. — Мне одной скучно, а с тобой веселее будет.
Павел кивнул и, еще раз поблагодарив, вышел, прикрыв за собой дверь. Денис несмело подошел поближе и указал на стул у кровати.
— Можно я сяду? — спросил он шепотом.
— Садись, — разрешила Наталья.
Мальчик присел на краешек стула и какое-то время молчал, искоса поглядывая на нее. Потом, набравшись смелости, тихо спросил:
— Вам очень больно?
— Терпимо, — ответила Наталья. — Уже гораздо лучше, чем было.
— А вы скоро поправитесь? — не унимался Денис.
— Очень на это надеюсь, — вздохнула она. — Очень.
Повисла короткая пауза. Наталья смотрела на этого серьезного не по годам мальчика и пыталась разгадать, что скрывается за его печальными, но такими чистыми глазами. В них была и детская наивность, и какая-то глубокая, недетская мудрость, словно он уже успел узнать, что такое настоящая боль.
— Расскажи мне о себе, — попросила она. — О школе, о друзьях.
Денис оживился. Сначала несмело, потом все более увлеченно полился его рассказ: о школе, о своем лучшем друге Сашке, о любимых книжках про животных и о том, как они с папой ходили на рыбалку. Но главное, что пробивалось сквозь все слова, — это мама. О том, какая она была добрая, красивая, как вкусно пекла пирожки и как читала ему на ночь сказки. Наталья слушала, затаив дыхание.
— А как твои родители познакомились? — спросила она, когда Денис сделал паузу.
Мальчик улыбнулся, вспоминая эту историю.
— Папа в автобусе ехал и чуть свою остановку не проехал, засмотрелся в окно. А мама его разбудила, сказала, что ему выходить. Вот так они и познакомились.
— И что дальше? — с интересом спросила Наталья.
— А дальше папа маму на свидание пригласил, — продолжил Денис. — Они встречаться стали, потом поженились, а потом я родился.
Он замолчал, и улыбка на его лице погасла так же внезапно, как и появилась.
— Только… — голос его дрогнул. — Когда мне четыре года было, у мамы болезнь нашли. Она сначала не говорила никому, думала, само пройдет. А когда папе сказала, было уже поздно. Ее в больницу увезли, а через три дня она… не стало ее. Папа очень плакал. А меня к бабушке в деревню отправили, чтобы я не видел. Я поэтому того дня почти не помню.
Наталья почувствовала, как комок подкатил к горлу, сдавил горло, а глаза наполнились слезами. Она с трудом сдержала их, чтобы не напугать мальчика. Ей вдруг стало невероятно жаль этого маленького человечка, который уже успел столкнуться с таким горем.
— Ты молодец, — тихо сказала она, осторожно накрыв его ладошку своей рукой. — Ты очень сильный. И у тебя замечательный папа.
Продолжение :