— Опять не успела? — Виктор зашёл на кухню, не снимая куртки, глянул на плиту. — Я что, голодный должен сидеть?
Надя поставила чашку на стол. Медленно. Не потому что злилась — просто руки устали за день.
— Суп в кастрюле. Разогрей.
— Разогрей! — он передразнил, растягивая слово. — Ты дома сидишь, пока я на работе кручусь, и суп разогреть — уже подвиг?
— Витя, я была у мамы. Она не очень себя чувствует.
— Мама! — он бросил куртку на стул. — У неё всегда что-то. То давление, то спина, то настроение плохое. А у меня жена есть? Или я так, квартирант?
Надя открыла кастрюлю, зажгла конфорку. За окном темнело — уже половина восьмого, а она ещё не поела сама. С утра — кофе и печенье в дороге.
— Витя, давай не сегодня.
— А когда?! — он хлопнул ладонью по столу. — Когда мне с тобой поговорить? Ты вечно куда-то несёшься. То мама, то подруги, то магазин. А дом — он сам себя ведёт?
Надя помешала суп. Раз, другой, третий.
Год назад она бы ответила. Три года назад — заплакала бы. А сейчас просто мешала суп и думала о том, что завтра надо занести маме лекарства.
— Налить тебе? — спросила она.
Виктор сел, потянул телефон.
— Сам налью.
Он не налил. Сидел, листал что-то, хмурился. Надя поставила перед ним тарелку, хлеб, ложку. Он даже не поднял глаза.
Это стало привычкой — она делала, он принимал. Она молчала, он говорил. Она прощала, он забывал, что было что прощать.
Тридцать пять лет. Десять из них — с Виктором.
Она налила себе чай, встала у окна. Внизу шли люди — торопились, у кого-то был зонт, у кого-то нет. Обычный октябрьский вечер. Обычная жизнь.
— Надь, — он позвал, не отрываясь от телефона. — Хлеб белый кончился. Завтра купи.
Она сделала глоток чая.
— Куплю.
Утром Виктор ушёл рано, не разбудил. На столе лежала записка: «Приду поздно. Деньги в ящике, купи себе что надо». Надя прочитала, сложила вчетверо, убрала в карман халата.
Когда-то такие записки казались ей заботой.
Она позвонила маме, та пожаловалась на соседку снизу — опять топала до полуночи. Надя пообещала зайти после обеда, сварила кашу, съела стоя у окна.
В половине двенадцатого позвонила подруга Ирка.
— Ты чего такая? — сразу услышала.
— Какая?
— Мёртвая. По телефону слышно.
— Нормально я.
— Надь. — Ирка помолчала. — Слушай, ты не забыла? Сегодня у Томки день рождения, мы в кафе собирались.
Надя прислонилась к стене. Забыла. Совсем.
— Во сколько?
— В семь. Придёшь?
— Приду.
Она пришла. Сидела за столом, пила вино, смеялась над чьей-то историей про дачу и соседского петуха. А в половине девятого телефон завибрировал — Виктор.
— Где ты?
— У Томки на дне рождения. Я говорила.
— Не говорила.
— Витя, я говорила в воскресенье.
— Значит, я не слышал. Ты когда дома будешь?
— Часа через два.
— Через два! — он выдохнул в трубку так, что Надя отвела телефон от уха. — У меня дома пусто, жрать нечего, а она гуляет!
Ирка сидела напротив, делала вид, что не слышит. Но слышала — это было видно по тому, как она вдруг начала очень внимательно изучать меню.
— Витя, в холодильнике котлеты. Разогрей.
— Снова разогрей! Ты издеваешься?
Надя нажала отбой.
За столом стало тихо.
— Уйдёшь? — спросила Ирка.
— Нет, — сказала Надя и долила себе вина.
Домой она вернулась в десять. Виктор сидел перед телевизором, котлеты — нетронутые, в сковородке.
— Значит, ты теперь вот так, — сказал он, когда она сняла пальто.
— Как?
— Трубку бросаешь.
Надя прошла на кухню, убрала сковородку в холодильник. Вернулась.
— Витя, нам надо поговорить.
— О чём? — он не отвернулся от экрана. — Что ты опять придумала?
— Не придумала. — Она взяла пульт, выключила телевизор.
Он наконец посмотрел на неё.
— Ты меня не слышишь, — сказала Надя. — Ты меня давно не слышишь. Я говорю — ты смотришь в телефон. Я ухожу — ты замечаешь только потому, что некому разогреть суп.
— Опять началось, — он потёр лицо. — Надь, я устаю. Работаю как проклятый, прихожу домой...
— И я устаю. — Она говорила ровно, без крика. — Я тоже устаю. У меня мама болеет, я мотаюсь туда-сюда, я готовлю, убираю, помню про хлеб, про квитанции, про твой день рождения — хотя ты мой забыл в прошлом году.
— Я не забыл. Я просто...
— Ты подарил мне деньги на следующий день. Сунул в руку и сказал «купи себе что надо». — Надя посмотрела на него. — Это не подарок, Витя. Это отделаться.
Он молчал.
— Я много прощала, — сказала она. — Слишком много. Думала — пройдёт, притрётся, устаёт человек. А ты просто привык.
— Надь...
— Дай договорю. — Она не повышала голос, и это, кажется, его пугало больше, чем если бы кричала. — Я не знаю, что с нами делать. Но так — не могу.
Виктор встал, подошёл к окну. Постоял.
— Что ты хочешь от меня?
— Я хочу, чтобы ты меня видел. Не посуду, не ужин, не вещи в стирке. Меня
Неделю они ходили по квартире молча — аккуратно, по краям, как две кошки, не решившие ещё, воевать или нет. Виктор приходил домой чуть раньше. Один раз разогрел сам, поставил тарелку и ей тоже. Ничего не сказал.
Надя заметила. Но тоже промолчала.
А потом позвонила свекровь.
Галина Степановна звонила всегда не вовремя — это был её особый талант. В этот раз — в субботу, в восемь утра.
— Наденька, мне Витя сказал, у вас нелады.
Надя смотрела в потолок. Виктор спал рядом.
— Мы разговариваем, всё нормально.
— Нормально! — свекровь выдохнула с таким чувством, будто только что узнала о конце света. — Я его мать, он мне всё рассказал. Говорит, ты стала какая-то нервная. Может, к врачу сходить?
— Галина Степановна...
— Я не лезу! Просто говорю. Мужчина приходит домой — ему нужен покой. А у вас там разговоры, претензии. Витенька нервный стал.
Надя встала, вышла на кухню, притворила дверь.
— Он вам сказал, что я брожу трубку?
— Сказал. Надя, ну это некрасиво. Муж звонит — надо ответить.
— Я ответила. И объяснила, где я. Он мне кричал при людях.
— Ну, погорячился! С кем не бывает!
Надя поставила чайник.
— Вы знаете, что он забыл мой день рождения?
Молчание.
— Подарил деньги на следующий день. Просто сунул конверт.
— Ну... мужчины такие, Наденька. Они не думают о датах. Ты же понимаешь.
— Понимаю, — сказала Надя. — Я многое понимаю. Именно поэтому мы сейчас разговариваем.
Виктор вышел на кухню через пятнадцать минут, взлохмаченный, хмурый.
— Мама звонила?
— Да.
— Что сказала?
— То же, что всегда. — Надя налила себе чай. — Что ты устаёшь. Что я нервная. Что мужчины не помнят дни рождения.
Он сел, помолчал.
— Я попросил её не звонить.
— Витя, я тебе верю.
— Нет, серьёзно. Я сказал — не надо. Она сама.
— Я знаю. — Надя поставила перед ним кружку. — Она тебя любит. Просто у неё свои методы.
Он взял кружку, подержал двумя руками.
— Надь. Прости за день рождения. Я тогда... я не оправдываюсь. Просто прости.
Она посмотрела на него. Он не отвёл взгляд.
— Уже, — сказала она.
Но внутри что-то не отпустило.
В ноябре Надя нашла переписку случайно. Не искала — телефон лежал экраном вверх, пришло сообщение, она машинально глянула. Имя — Юля. И первые слова, которые увидела, прежде чем отвести взгляд.
Она не читала дальше.
Убрала телефон обратно, пошла в ванную, закрыла дверь. Включила воду. Смотрела на струю, как та бьёт в дно раковины, закручивается, уходит.
Вышла через пять минут. Виктор сидел в комнате, смотрел в тот же телефон.
— Витя, — сказала она. — Кто такая Юля?
Он поднял голову медленно.
— Что?
— Пришло сообщение. Я не читала. Но имя видела.
Он положил телефон. Пауза была секунды три — но Надя потом вспоминала её как очень длинную.
— Это с работы. Коллега.
— Хорошо, — сказала Надя. — Покажи переписку.
— Надь, ты что, не доверяешь?
— Покажи переписку, Витя.
Он не показал. Встал, отошёл к окну.
— Ты вечно ищешь повод.
— Я прошу показать переписку с коллегой с работы.
— Это моя личная переписка!
— В нашей семье, — сказала Надя очень ровно, — ты последние полгода ко мне почти не прикасался. Возвращаешься поздно. На вопросы отвечаешь вполовину. И теперь есть Юля из работы, переписку с которой ты не хочешь показывать.
Виктор повернулся.
— Ты придумываешь.
— Может, — согласилась Надя. — Тогда покажи.
Он подошёл, взял её за руку.
— Надь. Я тебе клянусь. Ничего нет. Просто рабочие вопросы.
Она смотрела на его руку, держащую её руку.
— Витя. Ты мне изменяешь?
— Нет!
— Смотри мне в глаза.
Он смотрел. Но что-то в том, как он смотрел — слишком старательно — сказало Наде больше, чем любые слова.
Она убрала руку.
— Я сегодня поеду к маме. Переночую там.
— Надь, не надо. Давай поговорим.
— Мы разговариваем, — сказала она. — Я говорю — мне нужна правда. Ты говоришь — не давай правду. Это не разговор.
Она собрала сумку молча. Он стоял в коридоре.
— Надежда. Ты уйдёшь — и что?
Она надела пальто.
— Не знаю, Витя. Впервые за десять лет — не знаю.
Дверь закрылась тихо.
Мама открыла дверь, посмотрела на Надину сумку, на Надино лицо — и ничего не спросила. Просто отступила, пропуская.
На кухне пахло ванилью — она пекла что-то.
— Чай будешь?
— Буду.
Они сидели. Мама разлила чай, подвинула тарелку с плюшками.
— Мам, я слишком много прощала?
Та подняла глаза.
— Ты — да. С детства.
— Это плохо?
— Это не плохо и не хорошо. — Мама обернула ладони вокруг своей кружки. — Это твоё. Ты умеешь отпускать. Но ты забыла, что отпустить — не значит согласиться.
Надя взяла плюшку, отломила кусочек.
— Я не знаю, что он там написал этой Юле.
— Может, и ничего.
— Может. Но он не показал.
Мама кивнула.
— Тогда ты уже знаешь.
Телефон на столе засветился — Виктор. Надя смотрела на экран, пока он не погас.
Потом взяла чай.
— Мам, я у тебя пару дней побуду?
— Живи сколько надо.
В эту ночь Надя спала крепко — впервые за долго.