Ох, и денек тогда выдался… С утра небо серое и дождь нудный, мелкий, будто сквозь сито сеется. Такой, что в кости забирается и на душе тоску наводит. В такие дни все болячки старые просыпаются, вот и пошла я к Людмиле Ивановне - жаловалась она, что голова кружится, а в ушах шумит. Давление померить, поговорить.
Дом у нее рядом с лесом. Чистенький, ухоженный. Вхожу, а она за столом сидит, накрытым старой клеенкой в цветочек. Перед ней на столе деньги лежат. Она меня увидела, вздрогнула и давай эти деньги поскорее в платок прятать, будто я ее за чем-то нехорошим застала.
- Проходи, Семеновна, садись, - говорит, а у самой руки дрожат. - Вот, Петру собираю, гостинцев немного да на хозяйство.
Я аппарат достала, молча манжету ей на руку накладываю. А сама вижу - глаза у нее тревожные, бегают. Накачала грушу, смотрю на стрелку. Батюшки!
- Людмила, ты что ж это! - ахнула я. - Тебе в лежку лежать надо, а ты тут… Из-за чего волнуешься так?
Не успела она ответить, как калитка скрипнула, и в сени вошла ее дочка, Люда. Из города приехала, гостинцев матери привезла. Сумки тяжелые поставила на лавку, плащ мокрый сняла. Увидела деньги на столе, и лицо у нее сразу изменилось. Знаете, как бывает - вот только что было живое, улыбчивое, и вдруг - маска ледяная.
- Опять своему Петьке на «важное дело» собираешь, мам? - спросила она тихо, но в голосе этом сталь звенела.
- Ему надо, Людочка, - так же тихо ответила Людмила, не поднимая глаз.
- Конечно, надо, - горько усмехнулась Люда. - У него вся жизнь - одно сплошное «надо». А я, значит, обойдусь.
Она больше не сказала ни слова. Помогла мне мать осмотреть, уложила ее на кровать, таблетку дала. А когда я уходить собралась, вышла меня провожать. Идем мы с ней по раскисшей тропинке, а дождь все не унимается.
- Семеновна, вот скажи мне, я не понимаю, - начала она, и голос ее задрожал от обиды. - Я в городе с утра до ночи раотаю. Не то чтобы мы голые ходили, нет. Но вот захочет дочка сапожки, как у подружки, модные - а я сижу, считаю, отложить ли с получки или до премии дотянуть. А этому… этому всё на блюдечке! И ведь не ценит! Пропьет, прокутит за неделю и снова будет матери в уши дуть, какой он несчастный!
Смотрела я на нее, на эту женщину сильную, привыкшую все самой добиваться, а внутри у нее - сильная рана. Обида детская, она ведь самая горькая. Она не проходит, а только глубже в душу корнями врастает.
- Не суди мать строго, Люда, - говорю ей. - Сердце у нее одно на двоих. И болит оно, видимо, там, где слабее.
Она только рукой махнула и ушла, не попрощавшись. А я побрела к себе в медпункт, и на душе у меня было так же сыро и промозгло, как на улице.
Через пару дней я снова зашла к Людмиле. Она уже получше выглядела, сидела у окна, платок вязала. Я присела рядом, взяла ее за руку. Рука сухая, шершавая, а холодная, как лед.
- Не держит зла на меня Люда? - спросила она, не отрываясь от спиц.
- Обижается, - честно ответила я. - Не понимает она твоей любви к Петру. Считает, несправедливо это.
Людмила отложила вязание. Долго молчала, смотрела в окно, где дождь смывал с яблони последние желтые листья. А потом заговорила, и голос ее был глухой, как из-под земли.
- А что она помнить-то может? Пять лет ей было… Играли они у старого карьера. Петьке - десять. А там озерцо, с виду мелкое, а дно - ил да глина. Людка за стрекозой погналась, поскользнулась на мокрой траве и - бултых в воду! Петька, он и думать не стал, следом за ней сиганул. А сам плавать-то толком не умел…
Она замолчала, переводя дух. А я сидела и дышать боялась.
- Я на огороде была, услышала крик… нечеловеческий. Прибежала, а их и не видно почти. Я в чем была, в том и кинулась. Его за волосы ухватила, тяну. А он, понимаешь, ее не выпускает! Сестренку свою из рук не выпускает, наверх толкает, а сам уже захлебывается! Вытащила я их на берег. Людка откашлялась, поплакала и через час уже про куклу свою спрашивала. А Петька… Петька с тех пор будто сломался. Всю ночь потом в огне горел, бредил. Врачи сказали - испуг сильнейший, на всю жизнь отпечаток. Стал он дерганый, неуверенный. Словно всю свою храбрость, всю силушку тогда, в той воде оставил, чтобы сестру спасти.
Она вытерла глаза уголком фартука.
- Он за нее свою душу отдал, Семеновна. Так разве ж я могу ему теперь в копейке отказать? Пусть хоть так чувствует, что он кому-то нужен на этом свете. Разве Люда это поймет? У нее своя жизнь, крепкая. А у него - надломленная.
Когда Люда в следующий раз приехала, я, отдавая ей лекарства для матери, спросила как бы невзначай:
- А ты помнишь, Люда, как в детстве в карьере тонула?
Она пожала плечами.
- Да что-то смутно… Мама говорила, Петька вытащил. Ну, он же брат старший, так и полагается.
Полагается… Какое простое, земное слово. А за ним - целый омут воды и душа десятилетнего мальчика, навсегда оставленная на его дне. Я ничего не ответила. Что тут скажешь, когда слова бессильны?
Молча смотрела на нее и думала: вот ведь как жизнь крутит. Один человек совершает подвиг, отдает всего себя без остатка, и эта жертва со временем стирается из памяти, как детская надпись на прибрежном песке. А другой всю жизнь строит свое счастье на этом невидимом, прочном фундаменте, и даже не ведает об этом.
И кто из них несчастнее, скажите мне? Мать, которая знает и несет свой молчаливый крест? Сын, который заплатил слишком дорогую цену? Или дочь, что живет в неведении, в своем теплом и справедливом мире?
Если по душе пришлась история - обязательно подписывайтесь. Будем вместе вспоминать, плакать и от души радоваться простым вещам.
Огромное вам человеческое спасибо за каждый лайк, за комментарий, за то, что остаётесь со мной. Отдельный, низкий поклон моим дорогим помощникам за ваши донаты - это большая поддержка ❤️
Ваша Валентина Семёновна.