Ох, милые мои, чего только не наслушаешься за сорок лет в фельдшерском кресле. Люди ведь ко мне не только с давлением да с простудой бегут. Чаще всего приходят, когда душа болит так, что ни одна таблетка не помогает. Вот и в тот раз пришла ко мне Лидочка. Вся извелась, худющая, как былинка на ветру, а глаза - два потухших уголька.
Ворвалась в медпункт, а за ней будто морозный вихрь залетел, хоть на дворе и август стоял. Плюхнулась на кушетку, обхватила голову руками и молчит.
- Что, Лид, опять твой Сергей чудит? - тихо спрашиваю.
Она плечами повела, а по щеке слеза покатилась, да такая скупая, горькая.
- Семёновна, сил моих больше нет. Третий месяц дома сидит, на диване лежит. В колхозе работа есть, на пилораму зовут - не идет. «Не царское это дело, - говорит, - спину гнуть за копейки. Я мужик, меня уважать должны!» А за что уважать-то? За то, что я на двух работах надрываюсь - и почтальоном, и в магазине полы мою, - а он мне вечером выговаривает, что борщ недостаточно наваристый?
Смотрю я на нее, а у самой сердце кровью обливается. Девка-то еще молодая, работящая, а усохла вся от горя. А ведь какая пара была! Сергей - первый парень на деревне, гармонист, весельчак. Лидочка рядом с ним, как яблонька в цвету. Жили душа в душу, а потом будто подменили мужика. Как с города вернулся после заработков, так и сломался. Видно, не получилось там у него, гордость свою в грязь втоптал, вот и приехал в Заречье свою значимость на жене показывать.
- Ты, - говорит, - уважение мне оказывать должна. Я глава семьи.
А сам сидит, в потолок плюет. Дети малые видят, как батька матери хамит, как она последнюю копейку считает, чтобы их накормить. Какое тут уважение? Уважение, оно ведь, дорогие мои, не по праву рождения дается. Его заслужить надо. Делами своими, заботой, а не пустым словом.
- Семёновна, дай таблеток каких, что ли… для успокоения. А то, боюсь, не выдержу, - шепчет Лида.
Я ей валерьянки накапала, стакан воды протянула.
- Таблетки тут не помогут, дочка. Тут душу лечить надо. Его душу. И твою заодно. Ты вот что, позови-ка его ко мне. Скажи, повесить или починить надо помочь мне. Придумай что-нибудь.
Лида глаза подняла, недоверчиво так смотрит. А я ей подмигнула. У меня на всякую хворь свой метод есть.
На следующий день калитка скрипнула. На пороге Сергей. Высокий, плечистый, а глаза в пол прячет, будто стыдится чего. Прошел, сел на стул, набычился.
- Что у вас, Семёновна? Лидка сказала, помощь нужна.
- Да вот, Сережа, шкафчик поправить надо, - отвечаю. А ты как сам-то? Как здоровье?
Он фыркнул.
- Здоров как бык. Только вот не ценят меня. Никто не уважает.
И тут прорвало его. Начал он мне жаловаться, как в городе его обманули. Он-то думал, приедет, горы свернет. А вернулся ни с чем. И теперь, мол, все ему должны. И жена, и дети, и вся деревня. За то, что он такой несчастный.
Слушала я его, слушала, а потом говорю:
- Знаешь, Сережа, был у меня тут один больной. Нога у него болела страшно. Врачи в городе сказали - резать. А он ни в какую. «Как же я без ноги? Я ж мужик! Какой из меня работник, какой хозяин?» Уперся, и все. Чуть не помер. Еле уговорили его. Отняли ногу. А он, знаешь, что сделал? Протез себе выправил, да такой, что не отличишь. И знаешь, кем он сейчас работает? Лучшим сапожником в районе. К нему со всей округи едут. И уважения у него - побольше, чем у многих двуногих. Потому что он не за ногу свою цеплялся, а за жизнь. За дело свое.
Сергей молчал, желваки под небритой щекой ходили. Вижу, зацепили его мои слова.
- А я, Сережа, вот что тебе скажу, - продолжаю я, глядя ему прямо в глаза. - Уважение - оно не в штанах, и не в громком голосе. Оно в руках. В мозолях. В том, как ты на жену свою смотришь, которая ради тебя жилы рвет. В том, какой пример ты сыновьям подаешь. Ты сейчас, Сережа, как тот мужик с больной ногой. Вцепился в свою гордость, в свою обиду, и она тебя изнутри съедает. «Отрежь» ты ее, Сережа. Выбрось. Не нужна она тебе, больная эта гордость.
Он вскочил, злой, красный весь.
- Да что вы понимаете! - крикнул он и выбежал за дверь, хлопнув так, что склянки на полках звякнули.
Лида на следующий день прибежала, плачет.
- Ушел, Семёновна. Вещи собрал и ушел. Сказал, раз я его не уважаю, не буду и видеть.
Я ее обняла.
- Не плачь, дочка. Это у него нарыв прорвался. Иногда, чтобы вылечить, надо сделать больно. Подожди немного.
И правда. Неделю его не было. Две. Лида совсем сникла. А потом, в субботу, я в окошко смотрю - идет по улице Сергей. Не в своих трениках засаленных, а в чистой рубахе, подстриженный. И не с пустыми руками, а с охапкой полевых цветов. Подошел к своему дому, постоял у калитки, будто смелости набирался. А потом вошел.
Что там у них было, я не знаю. Не мое это дело, в чужие окна заглядывать. Только вижу, через час дымок из печной трубы пошел - баню затопили. А к вечеру вышла на крыльцо Лидочка, платочком машет, меня в гости зовет.
Пришла я к ним, а на столе самовар пыхтит, пироги с капустой, которых я сто лет не ела. Сергей сидит тихий, виноватый. Лида рядом, и глаза у нее снова светятся.
- Спасибо вам, Семёновна, - говорит Сергей, не поднимая головы. - Вправили вы мне мозги. В понедельник на пилораму иду.
Он так и не рассказал, где был эти две недели. Да и не надо. Главное, что вернулся он другим человеком. С той самой «отрезанной» гордостью. Понял, видимо, что уважение не требуют. Его зарабатывают. Тяжелым трудом, заботой о близких и умением признавать свои ошибки.
Вот и думай потом, милые мои, какое лекарство сильнее - то, что в аптеке продается, или простое слово, сказанное вовремя? А вы как считаете, можно ли заставить человека себя уважать, если он сам для этого палец о палец не ударил?
Если по душе пришлась история - обязательно подписывайтесь. Будем вместе вспоминать, плакать и от души радоваться простым вещам.
Огромное вам человеческое спасибо за каждый лайк, за комментарий, за то, что остаётесь со мной. Отдельный, низкий поклон моим дорогим помощникам за ваши донаты - это большая поддержка ❤️
Ваша Валентина Семёновна.