Сообщение от Кати пришло в двадцать два сорок три.
Нина Ивановна уже погасила свет, но телефон тренькнул, и она потянулась к тумбочке. Экран вспыхнул в темноте. Она прочитала один раз — буквы поплыли. Прочитала второй — сложились в слова.
Мама, прости. Я не вернусь. Встретила человека, мы съехались. Он против, чтобы я приезжала. Заберу их, как устроюсь. Справься пока. Ты всегда справлялась. Спасибо.
Она отложила телефон. Посидела, глядя в стену. За окном пахло скошенной травой и близкой осенью — август догорал, как свеча.
— Баб, а мама скоро приедет? — крикнул из комнаты Лёвка.
Нина Ивановна прикусила губу. Помолчала. Потом встала и пошла к ним — поправлять одеяла, гладить вихры, слушать сопение. Ответить она так и не смогла.
***
Она ждала это лето с февраля.
С того самого дня, когда Катя позвонила и сказала: «Мам, целых три месяца! Лёва по тебе соскучился, Алёнка каждую ночь про бабушку рассказывает».
Нина Ивановна тогда купила новые простыни — с цветочками, для Алёнки, и синие, для Лёвки. Перебрала антресоль, достала старые игрушки, выстирала занавески. Муки взяла сразу десять кило — пироги печь. И всё ждала, ждала, ждала.
Тётя Зина из соседнего подъезда как-то у подъезда:
— Ох, Нин, устанешь ты. Мои вон третий год подряд гостят — сил нет. Орут, сладкого просят, по ночам в туалет просятся. А мать их раз в неделю позвонит и ладно.
— У меня внуки золотые, — отмахнулась Нина Ивановна. — И Катя хорошая.
Она правда так думала.
В начале июня Катя приехала на такси.
Два чемодана — один с вещами, второй с игрушками и ноутбуком. Лёвка вылетел из машины, повис на бабушке, зашептал в ухо: «А у нас теперь планшет, мне папа подарил, он в Москве остался, но я к нему поеду, мама сказала». Алёнка топталась рядом, теребила куклу за косу.
Катя курила у машины, щурилась на солнце.
— Мам, я на пару дней, помогу обустроиться. А потом обратно. Проект срочный, сама понимаешь.
— Конечно, доча, работа есть работа.
Два дня Катя просидела в комнате с ноутбуком. Стучала, говорила по телефону полушепотом, выходила только к вечеру — пила чай, жаловалась на усталость.
— Москва выматывает, мам. Если б ты знала, как мне здесь спокойно.
— Оставайся, — предложила Нина Ивановна робко. — Квартира есть, с детьми помогу.
Катя закатила глаза — как в детстве, когда мать не понимала, почему джинсы должны стоить как половина её пенсии.
— Мам, ну какая здесь работа? Зарплаты копеечные. У меня карьера, перспективы.
Нина Ивановна замолчала. Она действительно не понимала, почему карьера важнее того, чтобы дети росли с матерью. Но спорить не привыкла.
На третий день Катя уехала.
Чмокнула мать в щёку — пахло дорогими духами и табаком. Поцеловала детей — быстро, будто отлепить себя заставляла. Лёвка вцепился в джинсы:
— Мам, ты скоро? Честно?
— Скоро, малыш. Я позвоню.
Алёнка не плакала — просто смотрела, как такси разворачивается, и сосала палец.
Нина Ивановна закрыла дверь и долго стояла в прихожей, слушая, как затихает мотор.
Первые две недели были праздником.
Озеро, пироги, книжки на ночь. Лёвка помогал поливать грядки и важно рассказывал, что папа в Москве зарабатывает много денег и скоро заберёт его к себе. Алёнка крутилась под ногами, совала бабушке одуванчики и просила почитать про Колобка в сто пятый раз.
Катя звонила каждый день.
— Мам, как они? Едят хорошо? Лёвка не грубит? Алёнка не капризничает?
— Всё хорошо, доча. Не волнуйся.
— Ну и славно. Я тут зашиваюсь совсем. Проект горит.
К концу июля звонки стали реже — раз в три дня, потом раз в неделю. Голос Кати делался чужим, слова — короткими.
— Мам, я в августе не приеду. Работы много. Вы уж сами.
— Катюш, я же на работу выхожу. В школу собирать надо.
— Мам, ну решай как-то. Потом компенсирую.
И короткие гудки.
Нина Ивановна смотрела на экран и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Тоненько так, натянуто — и хлоп.
А потом пришло то сообщение.
Она не плакала тогда. Просто сидела на кухне, смотрела на луну и думала: «За что? Я же её растила. В институт устроила. Квартиру прописала. Внуков нянчила. А теперь — одна. С чужими детьми. Без денег. Без будущего».
Луна висела круглая, наглая, спокойная.
Нина Ивановна встала, налила воды, выпила залпом. Потом пошла в комнату — проверять, дышат ли.
Дышали. Лёвка во сне что-то бормотал, Алёнка раскинула руки.
Она постояла над ними и вдруг подумала страшное: «А если я умру? Кому они тогда нужны?»
В ту ночь она не уснула.
Сентябрь наступил как обухом по голове.
Нина Ивановна уволилась с работы — не с кем было оставлять детей. Деньги таяли, Катя перестала отвечать на сообщения. Иногда приходили переводы — пять тысяч, три, однажды десять. И всегда одно: «Пока так, потом отдам».
Она записала Лёвку в местную школу, Алёнку — в садик. Каждое утро вставала в шесть — собрать, накормить, отвести. Потом бегом на рынок — торговаться за картошку и гречку. Потом уборка, готовка, уроки, сказки. Вечером валилась на диван, но уснуть не могла — в голове крутилось: «Сколько осталось до зарплаты? Чем кормить завтра? А если заболею?»
Тётя Зина советовала:
— Напиши заявление на алименты. Пусть платит.
— Как я на дочь заявление напишу? Она же кровь.
— Кровь кровью, а детей кормить надо.
Нина Ивановна не писала. Она звонила, умоляла, просила. Катя сбрасывала. Иногда отвечала эсэмэской: «Мам, не дави. Я сама разберусь».
В ноябре Нина Ивановна сломалась.
Сидела ночью на кухне, пила валерьянку и смотрела в стену. За стеной спали внуки. В телефоне — сторис: Катя в ресторане, Катя на море, Катя с каким-то мужчиной. Улыбается. Счастлива.
— Су*а, — прошептала Нина Ивановна вслух. И сама испугалась этого слова.
Утром она пошла в школу и попросила бесплатное питание для Лёвки. В садике написала заявление на льготу. Сама устроилась уборщицей — по ночам, пока дети спят. Пахло хлоркой, болела спина, но гречка в магазине теперь не казалась роскошью.
Лёвка рос серьёзным не по годам.
Перестал просить игрушки. Сам следил за сестрой. Мыл посуду — молча, сосредоточенно, как маленький старичок.
Однажды вечером он спросил, глядя в тарелку:
— Баб, а мама нам подарки на Новый год пришлёт?
Нина Ивановна замерла с ложкой.
— Наверное, внучек.
— А сама приедет?
— У неё работа.
— Ага. — Лёвка поковырял пюре. — А у тебя тоже работа. Ты же приезжаешь.
Она не нашлась что ответить. Просто прижала его к себе — колючего, пахнущего улицей и детским потом. И долго гладила по голове.
Лёвка не вырывался.
В марте пришло письмо.
Настоящее, бумажное, с обратным адресом нотариуса. Нина Ивановна открыла конверт дрожащими пальцами. Внутри — официальный бланк, печать, подпись.
«В связи с тяжёлым материальным положением и невозможностью обеспечить детям достойный уровень жизни прошу передать опеку над несовершеннолетними...»
Дальше она не дочитала. Буквы расплылись, смешались в серое пятно.
— Предала, — сказала она вслух. Голос был чужой, хриплый. — Предала, предала, предала.
Она не плакала. Сил не было. Просто сидела за столом, сжимала бумагу и смотрела в одну точку.
Вечером пришла тётя Зина. Принесла пирожков с капустой.
— Ну что, Нин? Как ты?
— Зин, я её больше не хочу знать. Совсем. Как отрезать.
— Правильно. Живи для внуков.
— А они? Они же её любят. Ждут.
— Перерастут. Ты им теперь и мать, и бабка.
Нина Ивановна кивнула. Подошла к окну. За стеклом падал мокрый мартовский снег — тяжелый, липкий, как обида.
Где-то там, в Москве, её дочь начинала новую жизнь. Без детей. Без прошлого.
А здесь, в маленькой квартире, начиналась новая жизнь у неё.
Алёнка болела в апреле.
Температура под сорок, красное горло, бессонные ночи. Нина Ивановна не спала трое суток — поила, обтирала, читала сказки, считала минуты до утра.
На третью ночь Алёнка открыла глаза и спросила:
— Баб, а ты меня любишь?
— Больше всех на свете, глупенькая.
— А мама?
Нина Ивановна запнулась. Всего на секунду, но Алёнка заметила.
— Мама тоже любит, — сказала она твердо. — Просто она далеко.
— А когда приедет?
— Когда сможет.
Алёнка вздохнула, повернулась на бок и заснула.
А Нина Ивановна сидела рядом и думала: сколько ещё можно врать? И когда дети перестанут верить?
В мае Катя объявилась сама.
Позвонила вечером, когда Нина Ивановна укладывала Алёнку.
— Мам, привет. Как вы?
Нина Ивановна вышла на кухню, прикрыла дверь.
— Нормально.
— Я перевод отправила, десять тысяч. До зарплаты хоть дотянете?
— Дотянем.
— Слушай, мам... я тут подумала. Может, летом их ко мне отправишь? На месяц хотя бы? Я соскучилась.
Нина Ивановна молчала так долго, что Катя не выдержала:
— Мам? Ты здесь?
— Здесь.
— Что молчишь?
— А он? — спросила Нина Ивановна. — Твой мужчина. Он согласен?
Катя замялась:
— Ну... мы поговорим. Я думаю, нормально.
— Думаешь?
— Мам, не начинай. Я же стараюсь.
— Стараешься, — повторила Нина Ивановна. — А они ночами тебя ждут. Алёнка спрашивает, когда мама приедет. Лёвка молчит, но я вижу, как он на телефон смотрит.
— Я не могу сейчас, мам. Ты же понимаешь.
— Понимаю.
Она действительно понимала. Катя боялась. Боялась, что новый мужчина уйдет, узнав о детях. Боялась остаться одной. Боялась признаться себе, что выбрала не ту жизнь.
— Ладно, мам, мне пора, — голос Кати стал чужим. — Я позвоню.
— Позвони.
Нина Ивановна нажала отбой. Посидела, глядя на телефон. Потом встала и пошла к детям.
Лёвка делал уроки. Алёнка уже спала, обняв потрепанного зайца.
— Баб, это мама звонила? — спросил Лёвка, не поднимая головы.
— Она.
— Приедет?
— Пока нет. У неё работа.
Лёвка поднял глаза — взрослые, усталые, совсем не детские.
— Баб, а ты нас не бросишь?
Нина Ивановна подошла, села рядом, обняла за плечи.
— Глупый. Как я вас брошу? Вы же мои.
— А мама тоже наша. А бросила.
— Она не бросила. Она... запуталась.
Лёвка молчал. Потом уткнулся носом ей в плечо и замер.
Они сидели так долго. За окном темнело, пахло весной и надеждой.
В июне Нина Ивановна купила Лёвке велосипед.
С рук, старый, но крепкий. Торговалась два часа, отдала полторы тысячи. Лёвка светился так, что на него больно было смотреть.
— Баб, я самый счастливый! — кричал он, обкатывая велик во дворе. — Баб, ты лучшая!
Алёнка топала ножкой, просила куклу. Нина Ивановна пообещала — в следующем месяце.
Вечером они ели пироги с картошкой и пили чай с вареньем. Лёвка рассказывал про школу, Алёнка рисовала бабушку цветными карандашами.
— Смотри, это ты, это я, это Лёва, а это мама.
— А мама где? — не поняла Нина Ивановна.
— А мама в окошке. Она смотрит на нас и радуется.
Нина Ивановна посмотрела на рисунок. В углу листа, в маленьком квадратике, была нарисована женщина. С большими глазами и красным ртом. И улыбкой.
— Красиво, — сказала она. — Очень красиво.
Алёнка довольно засопела и полезла обниматься.
А Нина Ивановна подумала: дети всё прощают. Всё. Им неважно, что мама бросила, не звонит, не приезжает. Они её любят — просто так, за то, что она есть. И эту любовь не убить ни деньгами, ни расстоянием.
Может, это и есть счастье? Не понимать, а просто любить?
Август выдался жарким.
Нина Ивановна водила внуков на озеро, пекла пироги с яблоками, читала книжки. Лёвка гонял на велике, Алёнка собирала цветы и плела венки.
Катя звонила редко — раз в две недели, на пять минут. Говорила быстро, сбивчиво, будто оправдывалась. Новый мужчина оказался ревнивым, не любил, когда она говорила с прошлым.
— Мам, ты прости. Я как устроюсь, сразу заберу.
— Забирай, — отвечала Нина Ивановна. — Только не обмани.
— Не обману.
Но они обе знали — обманет.
Вечером тридцатого августа Нина Ивановна сидела на кухне и смотрела на луну.
Ровно год назад пришло то сообщение.
Год. Целый год новой жизни.
Она вспоминала: февральское ожидание, июньский праздник, августовскую боль, сентябрьский страх, ноябрьскую злость, мартовское письмо, апрельскую болезнь, майский звонок. И этот август — тихий, теплый, почти счастливый.
— Баб, а завтра первое сентября! — влетел Лёвка. — Ты мне рубашку погладила?
— Погладила, погладила.
— А цветы учительнице?
— Купим завтра с утра.
Лёвка кивнул и убежал собирать портфель.
Алёнка уже спала — разметалась, раскинула руки, дышала ровно и глубоко.
Нина Ивановна подошла к окну. Луна висела круглая, спокойная, всё такая же, как год назад.
Только она сама была другой.
— Спасибо, — прошептала она непонятно кому — то ли луне, то ли детям, то ли этой новой, трудной, выстраданной жизни.
***
Лёвка вышел из комнаты, подошел, прижался сбоку:
— Баб, а завтра воскресенье? Выспимся?
— Выспимся, внучек.
— А можно блинов?
— Можно. Целую гору.
Она потрепала его по вихрам, пахнущим солнцем и детством. И подумала: вот оно. Это и есть счастье. Не в Москве, не в карьере, не в деньгах. А здесь. В этом маленьком, тесном мире, где пахнет пирогами и хлоркой, где Лёвка просит блинов, а Алёнка рисует маму в окошке.
Где она нужна. Где её любят. Где без неё не справятся.
И пусть Катя живёт своей жизнью. У неё теперь другая дорога.
А у Нины Ивановны — эта.
И по этой дороге она пойдёт до конца.
Ведя за руки двоих маленьких людей, которые верят ей и любят.
Потому что так бывает.
Потому что бабушка.