Мудьюг

Мудьюг

А.Б.- И.С. декабрь 19**

«Приветствую тебя, мой дорогой друг и товарищ по лженауке!

Зимняя экспедиция в Летнюю Золотицу складывалась непросто.

Дорога туда, супротив обыкновенной, летней, украла немало времени.

Из Москвы тащились паровозом до Архангельска, из Архангельска на перекладных до острова Мудьюгский, оттуда - на Большой Соловецкий, и только после - расположились, наконец в палатках знакомой, надоевшей нам с тобой до печёнок Золотице...»

(Из письма одного океанолога другому)

Мудьюг... Для каждого он свой, о своём.

Для кого-то это - выписанное чёрной масляной краской имя двухпалубного судёнышка, курсировавшего в семидесятых годах прошлого века между Кемью и Большим Соловецким островом. Таковых будоражит замешанная не на скипидаре или льняном масле, а на восторгах новизны и юности надпись, ибо напоминает о временах безмятежности, вкупе с беспечным пониманием, превозношением себя, как всесильного и бессмертного обитателя Вечности с неутолённой жаждой познать неизведанное, каким бы ни оказалось оно.

Есть те, которым Мудьюг знается или, - хуже того! - помнится мрачным не без причины, страшным местом времён Британской интервенции.

Для меня самого, Мудьюг оказался первым в жизни настоящим островом. Участок суши, со всех сторон покрытый водой, со страниц учебника по географии предстал передо мной однажды во всей простоте своего великолепия.

Когда я ступил на берег острова, тесно поросший соснами, что издали казались горной грядой, то посреди сплошного, бескрайнего, промытого водами Белого моря песка заметил... лапоть. Отвязавшийся некогда от чьей-то ноги, он, тем не менее, был чист, сух и на удивление цел.

Я вертел его в руках ровно с тем же неподдельным изумлением, как рассматривал бы выброшенную на отмель раковину, насильно оставленную моллюском. Этот обыкновенный... необыкновенный холмогорский стУпень с плоским носком был точно также прост, как и замысловат, не более чем ладен и не менее, чем красив. Вероятно, похожий нАшивал Михайло Ломоносов. Само собой, сделан он был из берёзового лыка. Где уж тут взяться липам на СеверАх! Переплетённое с мелкими корешками подкорье давало лаптю повод зваться заодно и коренником... Но какая печаль, как его было звать, коли это был мой первый остров, с первым лаптем на его берегу, и... будто всё внове!

И волки, что, не обращая внимания на людей, трусили, не таясь и не труся мимо на охоту промеж торосов замерзающего Белого моря. И сами люди, неутомимые и бесстрашные рыбаки, которые спокойно выходили на дорках в море, где их не сдавливало льдом, а выжимало наружу. Да даже бездельники, и те сновали от острова к материку по Сухому Морю «за добавкой». Ведь ежели кому сухопутному «сеДмь вёрст не крюк», то тем и семь миль не путина.

Логично это или нет, но именно Мудьюг раскрыл мне карты, припрятанную в рукаве Белого моря. Оно ясно дало понять, что не хочет перестать быть собой. И именно потому кажется суровее, чем есть на самом деле.