Они появляются в мае.
Сначала ты слышишь звук. Низкий, вибрирующий, будто где-то в стене завелся маленький трактор с больными почками. Потом видишь тень — мелькнула у лампочки, у телевизора, у единственной в квартире люстры, которая работает только на второй скорости. А потом он садится. Прямо на штору. Или на тебя. Или, что хуже всего, в тарелку с окрошкой.
Я живу в Сочи на первом этаже. Это значит, что каждую весну моя хата становится транзитным пунктом для всего летающего, ползающего и пахнущего. Но хуже всех — они. Зелёные, размером с половину спичечного коробка, с лапками, которые цепляются за всё, и с таким запахом, что если раздавишь — квартиру можно не проветривать, а сразу вызывать МЧС.
Я называю их пердолеты.
Народное название — фруктовые клопы. Зоологическое — Palomena prasina, если кому-то интересно. Мне — нет. Мне интересно только одно: как сделать так, чтобы они перестали жрать мой покой и мои запасы дешёвого портвейна.
Меня зовут Кузьмич. Пятьдесят три года, бывший сварщик, бывший муж, бывший человек. Сейчас — просто житель первого этажа с хронической нехваткой денег и хроническим переизбытком пердолетов.
Пердолеты — существа без страха и совести. Они летят на свет, врезаются в абажур, падают на пол, встают (да, они встают!) и снова летят. И так всю ночь. Звук — как будто кто-то включил перфоратор и забыл выключить.
В ту ночь я был особенно зол. Двадцать семь пердолетов я смыл в унитаз за последние три часа. Двадцать семь. Они лезли в форточку, как бомжи на раздачу халявной выпивки. Я уже не пил — я караулил.
И тут случилось это.
Один из них — крупный, наглый, с каким-то бандитским прищуром — сел прямо на горлышко моей бутылки.
— Слышь, — сказал я. — Свали.
Он не свалил. Он повернул голову и… заговорил.
— Сам свали, — сказал он голосом старого грузина из анекдотов. — Я по делу.
Я замер. Рука с тапком остановилась на полпути.
— Ты чё, говорящий?
— А ты чё, удивлённый? — он почесал задней лапой крыло. — Мы все говорящие. Просто вы не слушаете. Орёте, тапками машете, в унитаз смываете. А мог бы поговорить по-человечески.
Я сел на табуретку. Ноги подкосились.
— И… как тебя зовут?
— Прохор, — сказал клоп. — А это, — он кивнул на толпу за окном, — Кузьма, Федот, Ерема, Сидор и вон та толстая — Зинаида. Она, кстати, обижается, когда её «толстой» называют. Ты не при ней.
Я посмотрел в окно. За стеклом сидели десятки зелёных тварей, и все смотрели на меня. Как на главный приз.
— Чего вам надо? — спросил я.
Прохор вздохнул. У него даже вздох получился со звуком пердолёта.
— Мы не просто так к тебе летим, — сказал он. — Мы — вестники.
— Вестники чего?
— Забытого.
Он сделал паузу. Я молчал.
— Ты думаешь, мы на свет летим? Нет. Мы летим к тем, кто потерял память. Кто забыл, кем был. Мы приносим это обратно. Каждый пердолёт — это одно забытое воспоминание. Одна старая привычка. Один бывший друг. Одна женщина, которую ты любил и которую променял на бутылку.
Я усмехнулся.
— И много вы мне принесли?
Прохор махнул лапой. Из толпы вылетели трое. Сели рядом с ним.
— Это социальные, — представил он. — Эти отвечают за связи. За то, что ты перестал звонить матери. За то, что не пришёл на похороны друга. За то, что дети твои тебя уже и не помнят.
Трое клопов посмотрели на меня. У них были глаза. Честное слово, у клопов есть глаза. И в них было что-то такое, от чего внутри всё перевернулось.
— А это, — Прохор кивнул на ещё двоих, которые сидели чуть поодаль, — аморальные. Эти за то, что ты сделал и не помнишь. Или помнишь, но делаешь вид, что нет. За ту историю с собутыльником. За те деньги, которые ты «занял» и забыл отдать. За всё, что стыдно, но уже поздно.
Я смотрел на них. Пять клопов на моём столе. Пять моих грехов. Пять кусков жизни, которую я просрал.
— И что мне теперь делать? — спросил я тихо.
Прохор посмотрел на меня долгим взглядом.
— Жить, — сказал он. — Помнить. Не забывать. И форточку закрывать на ночь, если не готов. А то налетит всяких — не только мы, но и те, кто похуже. Есть ещё пердолеты-паразиты. Те вообще без понятий. Те просто жрут и гадят. Как люди, в общем.
Он развернулся и, не прощаясь, полетел к окну. За ним — остальные. Социальные, аморальные, Зинаида, Федот, Ерема.
Я остался один.
С тех пор я не смываю пердолетов. Я открываю окно, включаю свет и смотрю. Они прилетают, садятся, смотрят. Я вспоминаю.
Иногда среди них мелькает Прохор. Садится на бутылку, греет крылья и молчит. Я молчу с ним.
А что мне ещё делать? Жизнь — она как пердолёт: залетает не вовремя, воняет, но без неё никак.
Только не давите их. Они не виноваты, что напоминают.
---
Пишу пока пишется.