— Ты снова идешь в ночную смену?! Я запрещаю тебе работать по ночам! Мне плевать на доплаты! Я не собираюсь спать в холодной постели и думать, с кем ты там чай пьешь! Или переводись на день, или увольняйся к чертовой матери! — орала Лариса, вцепившись обеими руками в лямку потертой спортивной сумки, которую Иван уже закинул на плечо.
— Лара, отпусти сумку, контейнер перевернешь, — устало, но с нарастающим раздражением в голосе произнес Иван. Он стоял в узком, заваленном строительным мусором коридоре, уже обутый в тяжелые рабочие ботинки с металлическими носами. — Ты же знаешь, суп прольется — куртка провоняет, а мне в ней двенадцать часов в цеху торчать.
— Да пусть хоть сгниет твоя куртка! — жена дернула сумку на себя с такой силой, что Иван пошатнулся и едва не наступил в открытый мешок с плиточным клеем, стоявший у самого порога. — Ты меня слышишь вообще? Я сказала — ты никуда не пойдешь! Сейчас время восемь вечера, нормальные мужья уже дома сидят, телевизор смотрят, с женами разговаривают. А ты? Опять к своим станкам? Или к своим крановщицам?
Иван тяжело вздохнул, чувствуя, как под теплой рабочей курткой по спине начинает течь липкий пот. В квартире было душно, пахло сырой штукатуркой и дешевым табаком — сосед снизу снова курил в вытяжку. Этот запах въелся в бетонные стены, с которых они ободрали обои еще три месяца назад, и теперь он преследовал Ивана даже во сне.
— Лариса, прекрати истерику, — он попытался говорить спокойно, как говорят с буйным пациентом или с пьяным, хотя внутри у него уже начинала закипать глухая злоба. — Какие крановщицы? Там в цехе грохот такой, что себя не слышно, и эмульсией воняет так, что глаза режет. Мы там не чаи гоняем, а план гоним. Ты забыла, сколько стоит квадратный метр керамогранита, который ты выбрала в ванную? Ты забыла, сколько нам за работу плиточнику отдать надо?
— Не надо мне твоими деньгами в нос тыкать! — взвизгнула она, загораживая собой входную дверь. Её халат, старый, махровый, с пятном от кофе на кармане, распахнулся, открывая бледные ноги и ночную сорочку. В этом было что-то жалкое и одновременно агрессивное. Она не была похожа на женщину, которая хочет любви. Она была похожа на тюремщика, у которого пытаются сбежать. — Я не просила золотой унитаз! Я просила мужа рядом!
— Ты просила ремонт, Лара. Ты ныла полгода, что тебе стыдно подруг приглашать в этот «бабушатник», — Иван сделал шаг вперед, пытаясь аккуратно отодвинуть её плечом, но она стояла насмерть, упершись спиной в железную дверь, словно баррикада. — Ты сама выбрала эту плитку, этот ламинат дурацкий, который стоит как крыло от самолета. Я посчитал: если я буду брать по восемь ночных в месяц, мы к лету закончим кухню и коридор. Если я буду работать только в день — мы будем жить в этом бетоне еще года три. Ты этого хочешь? Дышать цементной пылью три года?
— Я хочу, чтобы ты был дома! — она ударила кулаком по его груди. Удар был слабым, но обидным. — Ты специально эти смены берешь! Специально! Чтобы не видеть меня, чтобы не слышать меня! Тебе этот завод милее семьи! Конечно, там же никто мозг не выносит, там же у тебя друзья, там у тебя, небось, и баба какая-нибудь есть, да? Диспетчерша молодая? Или кто там у вас накладные выписывает?
Иван скрипнул зубами. Эта пластинка крутилась каждый раз перед его уходом, но сегодня Лариса превзошла саму себя. Её лицо пошло красными пятнами, волосы, собранные в небрежный пучок, растрепались. В тусклом свете единственной лампочки, свисающей с потолка на голом проводе («лампу Ильича» повесили временно, пока не купят люстру), она выглядела почти безумной.
— Какая баба, Лариса? Окстись, — Иван попытался перехватить её руки, которые снова тянулись к лямке его сумки. — Я прихожу домой и падаю. У меня руки от масла не отмываются, я соляркой воняю. На меня смотреть страшно после смены. Кому я там нужен? Я иду зарабатывать деньги. Для нас. Для тебя, в первую очередь. Чтобы ты могла ходить по чистому полу, а не по стяжке, которая носки рвет.
— Не ври мне! — она вырвала руки и вцепилась ногтями в рукав его куртки. Ткань затрещала. — Ты бежишь отсюда! Тебе противно здесь находиться! Тебе со мной скучно! Раньше ты не брал ночные! Раньше мы жили нормально!
— Раньше у нас денег не было даже на новые ботинки, — жестко парировал Иван. Он посмотрел на часы. До проходной идти минут двадцать, если быстрым шагом. Автобус уже ушел. Если он опоздает на развозку или не успеет пройти через турникет до 19:45, мастер смены запишет опоздание, и прощай премия. А премия — это три мешка «Ротбанда» и банка грунтовки. В его голове теперь всё измерялось в стройматериалах. — Пусти меня. Я опаздываю.
— Не пущу! — Лариса растопырила руки, словно распятая на этой железной двери. — Пусть штрафуют! Пусть увольняют! Мне всё равно! Мы проживем на твой оклад! Хлеб есть, макароны есть — проживем! Зато ты будешь спать здесь, со мной! Я не хочу просыпаться среди ночи одна и слушать, как лифт гудит! Мне страшно одной!
— Чего тебе страшно? — Иван начал терять терпение. Его голос стал громче, отражаясь от голых стен эхом. — Тебе сорок лет, Лара! Чего ты боишься? Бабайки? У нас дверь сейфовая, три замка. Я же не на войну ухожу, я на работу иду! На смену! Утром приду, принесу булок свежих, посплю до обеда и будем твои обои клеить. Ну что ты начинаешь, а?
Он попытался сыграть на бытовых нотках, надеясь, что упоминание обоев переключит её внимание. Но Лариса была в том состоянии, когда логика уже не работает, остаются только голые инстинкты и эгоизм. Она видела в его уходе личное оскорбление. Её бесило не то, что он работает, а то, что у него есть жизнь вне её контроля. Там, за проходной завода, была территория, куда её не пускали, где она не могла проверить его телефон, где она не могла заставить его слушать её монолог о плохой погоде и глупых соседях.
— Не нужны мне твои булки! И обои твои не нужны! — она пнула мешок со смесью, и из него вылетело облачко серой пыли, осевшее на её темных тапочках. — Ты не понимаешь? Я чувствую себя брошенной! Ты женился на мне, чтобы быть вместе, или чтобы быть спонсором ремонта? Мы живем как соседи! Ты приходишь — спишь, уходишь — работаешь. А я? Я сижу в этих руинах одна!
— Так помоги мне закончить эти руины быстрее! — рявкнул Иван, чувствуя, как пульс начинает бить в висках. — Я для кого жилы рву? Ты палец о палец не ударила! Даже мусор строительный вынести не можешь, ждешь, пока я с суток приду! Я шпаклюю, я штроблю, я проводку меняю, а потом иду к станку стоять двенадцать часов! А ты мне истерики закатываешь? Спасибо, жена! Поддержала!
— Ах, ты меня попрекаешь? — глаза Ларисы сузились. — Ты теперь будешь считать, кто сколько сделал? Я готовлю тебе! Я стираю твои вонючие робы! Я уют создаю, как могу, в этом сарае! А ты... ты просто эгоист, Ваня. Ты думаешь, что если приносишь деньги, то ты герой? Нет! Ты просто откупаешься! Ты кидаешь в меня купюрами, чтобы я заткнулась и не мешала тебе жить своей жизнью!
Иван посмотрел на неё с искренним изумлением. Искаженная логика жены порой ставила его в тупик. Он вспомнил, как неделю назад принес аванс — толстую пачку наличных, потому что карточку у них заблокировали из-за какой-то ошибки банка, и он снял всё в кассе. Он положил эти деньги на кухонный стол, прямо на клеенку. Лариса тогда пересчитывала их два раза, слюнявя пальцы, и её лицо светилось. Она планировала, какую раковину купит, какие шторы повесит. Тогда она не кричала про откуп. Тогда он был «добытчиком» и «молодцом». А сейчас, когда пришло время отрабатывать эти деньги, он вдруг стал врагом.
— Лара, отойди от двери, — произнес он ледяным тоном, который обычно использовал, когда объяснял новичку, почему нельзя совать пальцы под пресс. — Я не буду с тобой спорить. Я не буду оправдываться. Я иду на работу. Если я не выйду сейчас, меня лишат КТУ, и в следующем месяце ты не получишь свою посудомойку. Ты этого хочешь? Хочешь мыть посуду руками в ледяной воде, пока я бойлер не подключу?
— Да плевать мне на посудомойку! — заорала она ему прямо в лицо, брызгая слюной. Запах её несвежего дыхания смешался с запахом пыли. — Ты не слышишь? Я. Хочу. Тебя. Дома. Сейчас же сними эту куртку! Сними эти говнодавы и иди на кухню! Я разогрела котлеты! Мы сядем и будем ужинать, как нормальные люди!
Иван понял, что разговоры закончились. Время уговоров прошло. Он перехватил сумку поудобнее, чтобы она не болталась, и решительно шагнул к двери, намереваясь просто отодвинуть жену в сторону, как мебель. Он был крупнее, сильнее, он всю жизнь работал с железом. Отодвинуть шестидесятикилограммовую женщину для него не составляло труда.
— Прочь с дороги, — бросил он коротко.
Он протянул руку к дверной ручке, игнорируя то, как Лариса вцепилась ему в предплечье. Её ногти впились в ткань куртки, но до кожи не достали. Иван навалился плечом, оттирая её к стене. Лариса зашипела, как кошка, которую загнали в угол, и в этот момент её рука метнулась не к нему, а ниже — к замку.
Всё произошло за долю секунды. Иван даже не успел среагировать. Он думал, она будет бить его, царапать, виснуть на шее. Но она действовала хитрее. Пока он пытался нажать на ручку, она резко повернула ключ, торчавший в замочной скважине изнутри, на два оборота. Щелк-щелк. Глухой звук закрывающихся ригелей прозвучал как приговор.
— Что ты делаешь? — Иван замер, глядя на замок.
Лариса, воспользовавшись его замешательством, выдернула ключ из скважины. Её движения были резкими, дергаными, но удивительно точными. Она отскочила от двери вглубь коридора, сжимая заветный кусок металла в кулаке.
— Всё, Ваня, — её грудь тяжело вздымалась, но на губах появилась торжествующая, кривая улыбка. — Смена отменяется. Завод закрыт. Прием окончен.
Иван медленно повернулся к ней. Он все еще держал руку на бесполезной дверной ручке. Ситуация перестала быть просто скандалом. Это было уже что-то другое. Это было лишение свободы.
— Отдай ключ, — тихо сказал он. — Лариса, не дури. Отдай ключ сейчас же.
— Нет, — она мотнула головой, и прядь сальных волос упала ей на лицо. — Не отдам. Ты останешься здесь. Со мной. В нашей квартире. И мы будем, мать твою, счастливой семьей, даже если мне придется привязать тебя к батарее.
— Ты совсем больная? — Иван сделал шаг к ней, и пол под его ботинком скрипнул. — Я опаздываю! Ты понимаешь, что меня уволят за прогул? Там конвейер, там люди ждут сменщика! Я не могу просто не прийти!
— Позвонишь и скажешь, что заболел! — выкрикнула она, отступая назад, в сторону ванной комнаты. — Скажешь, что понос пробрал! Что температура! Придумаешь что-нибудь! Ты же умный, когда тебе надо выкрутиться! Вот и выкручивайся! А ключ ты не получишь.
Иван посмотрел на неё, стоящую посреди разгромленного коридора, в старом халате, с безумным блеском в глазах, и впервые за десять лет брака почувствовал не раздражение, не усталость, а настоящий, липкий страх. Страх от того, что он живет не с женой, а с человеком, который ради своей прихоти готов уничтожить его жизнь, его работу и его будущее.
— Лара, — он сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Это уже не смешно. Отдай ключ по-хорошему.
— А то что? — она вызывающе вздернула подбородок, пряча руку с ключом за спину. — Ударишь меня? Давай! Ударь! Покажи, какой ты мужик! Избей жену ради своих железяк! Давай, Ваня!
Иван застыл. Он понимал, что если сейчас сделает хоть одно резкое движение, всё полетит в тартарары. Но время шло. Стрелка часов неумолимо двигалась к восьми.
— Ты что творишь, Лариса? — голос Ивана упал до шепота, но в этом шепоте было больше угрозы, чем в любом крике. Он смотрел на правую руку жены, которую она демонстративно завела за спину, пряча металлическую полоску, отделяющую его от внешнего мира. — Это уже не смешно. Это тюрьма какая-то. Открой дверь.
— Нет, Ваня, это не тюрьма. Это семья, — она вдруг улыбнулась, и эта улыбка на её бледном, не накрашенном лице выглядела пугающе. Лариса сделала резкое движение и сунула руку глубоко в карман своего засаленного махрового халата, а потом, передумав, одним быстрым, нервным рывком опустила ключ за пазуху, прямо в вырез необъятной ночной сорочки. — Всё. Теперь ключ в надежном месте. Хочешь забрать — попробуй. Рискнешь обыскать жену силой? Или побрезгуешь?
Иван отшатнулся, словно его ударили током. Он смотрел на бугорок под тканью на её груди и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Она знала, куда бить. Она знала, что он, простой работяга с мозолистыми руками, воспитанный в старых понятиях «женщин бить нельзя», никогда не посмеет полезть к ней в белье, выкручивать руки или рвать одежду. Это было табу. И она цинично использовала это табу как замок на его кандалах.
— Ты совсем с ума сошла на почве своей ревности, — выдохнул он, проводя ладонью по лицу. Кожа была влажной и горячей. — Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? У нас пропускная система. Электронная. Если я не приложу карту к турникету через пятнадцать минут, система выдаст «неявку». Это автоматический прогул. Это объяснительная на имя директора завода. Это лишение премии на сто процентов. Ты понимаешь, сколько это денег, Лара? Это тридцать тысяч рублей! Тридцать тысяч, которые я зарабатываю горбом, дыша металлической стружкой!
— Деньги, деньги, деньги! — она зажала уши руками, словно капризный ребенок, и затрясла головой. — У тебя в голове только калькулятор щелкает! А обо мне ты подумал? О том, что я чувствую, когда остаюсь одна в этой бетонной коробке? Стены давят! Темнота давит! Я слышу каждый шорох в подъезде, каждый скрип лифта, и мне кажется, что кто-то ломится в дверь! А муж, мой защитник, в это время где? На заводе! С железяками своими обнимается! Или с кем-то потеплее!
— Да с кем «потеплее»?! — взревел Иван, не выдержав. Он швырнул тяжелую сумку с обедом на пол. Пластиковый контейнер внутри жалобно хрустнул, но Ивану было плевать. — Там одни мужики в масле и бабы в телогрейках, которым до пенсии два года! Там холодно, там сквозняки, там шум такой, что перепонки лопаются! Я туда иду не развлекаться, я иду пахать! Ради вот этого всего!
Он широким жестом обвел их убогое жилище. Коридор представлял собой печальное зрелище затянувшегося ремонта. Стены были ободраны до бетона и местами замазаны серой грунтовкой, которая сохла пятнами, напоминая лишай. С потолка свисали провода, предназначенные для точечных светильников, которые до сих пор лежали в коробках на балконе. Под ногами хрустела строительная крошка, которую невозможно было вымести до конца, сколько ни старайся. Вместо вешалки — гвозди, вбитые прямо в стену. Это была не квартира, а стройплощадка, на которой они пытались жить, есть и спать.
— Ради этого? — Лариса пнула носком тапка мешок с плиточным клеем, стоявший у стены. — Ради этого свинарника? Ваня, очнись! Мы живем так уже полгода! Полгода я дышу пылью! Полгода я мою посуду в тазу, потому что ты никак не доделаешь разводку труб! И знаешь почему? Потому что ты постоянно на работе! Ты берешь эти ночные, эти подработки, эти выходные смены, якобы ради денег, но на самом деле ты просто не хочешь приходить сюда! Ты не хочешь брать перфоратор в руки, ты не хочешь ничего делать дома! Тебе проще сбежать туда, где тебе платят, и прикрыться усталостью!
— Я устаю, потому что работаю за двоих! — Иван начал расстегивать куртку, потому что дышать стало совсем нечем. Его душила обида. Жгучая, горькая обида несправедливо обвиненного человека. — Я прихожу утром, сплю четыре часа, а потом встаю и начинаю мешать раствор! Я один, Лара! Один! Я не нанимал бригаду, потому что это дорого! Я хотел сэкономить, чтобы тебе на кухню гарнитур купить с доводчиками, как ты хотела! Чтобы фасад был глянцевый! А ты мне теперь говоришь, что я сбегаю?
В кармане его джинсов требовательно зажужжал телефон. Вибрация отдавалась в бедро, как нервный тик. Иван знал, кто это. Это был Петрович, сменный мастер. Он звонил узнать, почему Иван до сих пор не на проходной, почему не взял путевой лист.
Иван замер, глядя на жену. Лариса тоже услышала жужжание. Её глаза сузились.
— Звонит твоя «работа»? — ядовито спросила она. — Ну, ответь. Скажи им, что жена не пускает. Скажи правду. Что ты подкаблучник, который не может выйти из собственной квартиры без разрешения. Давай, Ваня, опозорься перед своими мужиками.
Иван достал телефон. На экране высветилось: «Петрович Цех». Он смотрел на мигающее имя начальника и понимал, что не может ответить. Что он скажет? «Извините, меня жена заперла»? Это курам на смех. На заводе такой юмор не поймут. Его засмеют, а потом уволят по статье за прогул, потому что на производстве с непрерывным циклом отсутствие сменщика — это ЧП. Остановка линии. Убытки.
Он сбросил вызов. Телефон тут же зажужжал снова. Иван с силой нажал кнопку выключения, и экран погас.
— Довольна? — глухо спросил он, бросая телефон на тумбочку, заваленную счетами за коммуналку и рекламными листовками. — Я не ответил. Я отключил телефон. Теперь меня ищут. Через полчаса начнут звонить тебе, если у них есть твой номер в карточке сотрудника. А завтра утром меня вызовут в отдел кадров и предложат написать по собственному. Ты этого добивалась?
— Мне плевать на твой отдел кадров, — Лариса скрестила руки на груди, прижимая к себе спрятанный ключ. Она чувствовала свою власть. Впервые за долгое время ситуация была полностью под её контролем. Муж никуда не ушел. Он стоял здесь, перед ней, потный, злой, растерянный, но — здесь. — Уволят? Значит, найдешь работу с нормальным графиком. Охранником пойдешь в супермаркет. Грузчиком. Кем угодно, лишь бы с девяти до шести. Мы не умрем с голоду. Зато каждый вечер ты будешь дома. Мы будем ужинать вместе, смотреть сериалы, гулять перед сном. Как все нормальные люди, Ваня! Почему ты не хочешь быть как все?
— Потому что «все» не делают ремонт с нуля в ипотечной квартире! — Иван подошел к ней вплотную, нависая над ней всей своей массой. Он чувствовал запах её немытого тела, смешанный с запахом дешевого дезодоранта, и его мутило. — Потому что «все» не живут в бетоне! Ты хочешь, чтобы я пошел охранником за двадцать тысяч? И что мы будем делать с этими деньгами? Платить за ипотеку и жрать пустые макароны? А ремонт? Кто его доделает? Святой дух? Или ты сама шпатель возьмешь?
— Если надо — возьму! — выкрикнула она, не отступая ни на шаг. — Я лучше буду жить с ободранными стенами, чем с мужем-призраком! Ты думаешь, мне нужны твои деньги? Мне нужен ты! Живой человек! А ты превратился в банкомат! Ты приходишь, кидаешь деньги на стол и отключаешься! Ты меня не слушаешь, ты меня не трогаешь, ты меня не замечаешь! Я для тебя — просто мебель, которая иногда подает еду!
— Я устаю, Лара! — Иван схватился за голову. — Я просто устаю! Я живой человек, а не робот! У меня спина болит, у меня колени ноют! Я сплю по пять часов! А ты требуешь от меня внимания, разговоров, нежности... Откуда мне их взять, если я выжат как лимон? Я делаю всё это ради будущего! Чтобы мы потом жили в красоте и спокойствии!
— Будущего не будет, если мы развалимся сейчас! — её голос сорвался на визг. — Ты не понимаешь? Я ненавижу этот завод! Я ненавижу этот ремонт! Я ненавижу каждую копейку, которую ты приносишь ценой наших вечеров! Ты сбегаешь туда, Ваня! Признайся! Тебе там проще! Там всё понятно: нажал кнопку — получил деталь. А здесь надо разговаривать, здесь надо чувствовать, здесь надо быть мужем! И ты трусишь! Ты просто трус, который прячется за работой!
Иван замолчал. Слова жены ударили куда-то глубоко, в самую болезненную точку. В глубине души, в том темном углу сознания, куда он боялся заглядывать, он понимал, что в её словах есть доля правды. Да, он уставал. Но да, на заводе было проще. Там никто не пилил его за не прибитую полку. Там никто не требовал от него эмоций, которых у него не осталось. Там был гул станков, запах масла и четкие инструкции. Там он был профессионалом, уважаемым человеком, «Иваном Сергеевичем». А здесь он был вечно виноватым, вечно должным, вечно недостаточным. Этот ремонт превратился в монстра, который пожирал их брак, а он пытался закормить этого монстра деньгами, надеясь, что тот подавится и сдохнет.
Он посмотрел на закрытую дверь. Ключ был у неё за пазухой. Время было упущено. Смена началась десять минут назад. Его станок сейчас стоит. Петрович, наверное, бегает по цеху, матерясь и ищет замену, дергая кого-то с отдыха.
Иван медленно снял рабочую куртку. Тяжелая, пропитанная цеховой гарью ткань упала на пол, прямо в строительную пыль. Он остался в футболке и рабочих штанах на лямках. Ему стало холодно, несмотря на духоту. Холод шел изнутри.
— Хорошо, — тихо сказал он. Его голос звучал пусто, безжизненно. — Ты победила. Я никуда не пошел. Я остался дома. Довольна?
Лариса моргнула, не ожидая такой быстрой капитуляции. Она ждала криков, попыток отобрать ключ, угроз выломать дверь. А он просто сдался. Но в его глазах не было смирения. В них была пустота.
— Ну вот, — она неуверенно улыбнулась, поправляя халат. — Видишь? Ничего страшного не случилось. Мир не рухнул. Сейчас пойдем чай пить. Я пирог испекла... вчерашний, правда, но разогреем.
— Чай пить? — Иван криво ухмыльнулся. — Нет, Лара. Чай мы пить не будем. Ты сказала, что тебе плевать на деньги. Что тебе не нужен ремонт. Что ты хочешь меня рядом любой ценой. Так давай обсудим цену.
Он развернулся и пошел в комнату, громко топая тяжелыми ботинками по голой стяжке. Лариса, почувствовав неладное, поспешила за ним.
— Куда ты? Что ты задумал? — её голос дрогнул.
Иван вошел в единственную жилую комнату, которая служила им и спальней, и гостиной, и складом вещей. Посреди комнаты, на старом табурете, стояла большая гипсовая копилка в виде пухлого кота. Она была тяжелой, увесистой. Они собирали в неё наличные. Все «шабашки», все премии, все доплаты за ночные смены Иван приносил домой и с гордостью запихивал в узкую щель на спине кота. Там, внутри этого гипса, лежали их новые окна, их натяжные потолки, их поездка на море, которой не было уже пять лет.
Иван подошел к табурету и взял копилку в руки. Гипс холодил ладони. Он взвесил «кота» в руке. Килограмма три, не меньше. Плотная, тяжелая масса надежд и каторжного труда.
— Ты говоришь, я откупаюсь? — он повернулся к жене, которая застыла в дверном проеме. — Ты говоришь, что деньги тебе не важны? Что ты ненавидишь этот ремонт?
— Ваня, поставь на место, — Лариса испуганно смотрела на копилку. Она знала, сколько там денег. Она сама пересчитывала их в уме перед сном, мечтая о том дне, когда они разобьют её и купят всё, что нужно. — Ты что творишь? Это же на окна! Мы же хотели балкон стеклить!
— Окна? — Иван рассмеялся, и этот смех был похож на кашель. — Зачем нам окна, Лара? Чтобы смотреть на мир, в который ты меня не выпускаешь? Зачем нам балкон? Чтобы ты там курила и пилила меня за то, что я мало зарабатываю охранником?
Он поднял копилку над головой. Его лицо исказилось в гримасе боли и ярости. Он видел перед собой не деньги. Он видел свои бессонные ночи, свои больные суставы, свои унижения перед начальством ради лишней смены. И всё это сейчас обесценилось. Всё это стало мусором, потому что его жене захотелось поиграть в тюремщика.
— Нет! Не смей! — визгнула Лариса, бросаясь к нему.
Но было поздно.
Лариса вцепилась в гипсового кота мертвой хваткой. Её пальцы побелели от напряжения, ногти царапнули крашеную поверхность копилки. Иван не ожидал такой прыти. Он занес тяжелую фигурку над головой в порыве слепой ярости, но в последний момент рука дрогнула. Он не мог уничтожить то, ради чего стирал в кровь ладони. Этот секундный ступор дал Ларисе шанс. Она рванула копилку на себя, навалившись всем своим весом.
Иван разжал пальцы. Тяжелый гипс перекочевал в руки жены. Она отшатнулась, едва удержав равновесие, и прижала холодного раскрашенного кота к своей груди, прямо поверх засаленного халата.
— Отдай, — тяжело дыша, произнес Иван. Он опустил пустые руки вдоль туловища. Вся его злость вдруг куда-то испарилась, оставив после себя лишь липкий, тягучий осадок абсолютного бессилия. — Поставь на место, Лара. Ты же сама каждую бумажку туда складывала. Ты же сама гладила этого кота и говорила, что здесь лежит наша новая ванна.
— Лежала, — Лариса смотрела на него исподлобья. Её грудь ходила ходуном. В тусклом свете лампочки без плафона её лицо казалось серым, как цементная пыль под их ногами. — Здесь лежала моя нормальная жизнь, Ваня. А теперь здесь лежит моя каторга. Ты превратил эти бумажки в своего идола. Ты молишься на них, а не на меня.
— Я работаю ради нас! — рявкнул он, делая шаг вперед. Хруст строительного мусора под подошвами его ботинок прозвучал громче обычного. — Ради того, чтобы ты не мыла посуду в пластиковом тазу! Чтобы тебе не было стыдно перед твоими подружками, у которых мужья в офисах сидят! Я глотаю эмульсию и металлическую стружку двенадцать часов подряд, чтобы ты могла выбрать обои подороже!
— Мне не нужны обои! — Лариса перехватила копилку удобнее. Её глаза сузились, превратившись в две колючие щели. В этот момент в ней не было ни капли той женщины, на которой Иван женился десять лет назад. Перед ним стоял надзиратель, готовый уничтожить любую контрабанду, угрожающую режиму. — Ты всё врешь! Ты прикрываешься этим ремонтом, чтобы сбежать. Ты сделал эти деньги своей любовницей! Ты проводишь с ними больше времени, чем со мной! Ты приходишь, кидаешь их сюда и считаешь свой долг выполненным. А я должна сидеть и ждать, как собака привязанная!
Она сделала глубокий вдох. Её губы искривились в злой, торжествующей усмешке. Иван понял, что сейчас произойдет, но даже не попытался её остановить. Он стоял и смотрел, как его жена поднимает тяжелую гипсовую фигурку над бетонным полом.
— Подавись своими деньгами, я хочу контроля! — заорала она прямо ему в лицо.
Лариса с силой швырнула копилку вниз.
Глухой, тяжелый удар потряс комнату. Гипс разлетелся на десятки неровных кусков, обнажив свое серое, пористое нутро. Звук был таким, словно в квартире разорвался снаряд. Во все стороны брызнули осколки. Белые, серые и рыжие черепки ударились о голые бетонные стены и рикошетом отлетели обратно.
А затем наступил черед денег. Они не посыпались красивым золотым дождем, как показывают в кино. Они вывалились плотным, спрессованным комом. Смятые тысячные и пятитысячные купюры, перетянутые канцелярскими резинками пачки, россыпь железных монет. Монеты покатились по неровной стяжке, забиваясь в щели, исчезая под мешками со штукатуркой, звеня о брошенные на полу инструменты. Красные и синие бумажки медленно оседали на серую строительную пыль, покрывая её уродливым, неуместным ковром.
Иван не отрывал взгляда от пола. Прямо у носка его правого ботинка лежал кусок кошачьей морды с нарисованным улыбающимся ртом, а рядом — свернутая трубочкой пятитысячная купюра. Та самая, которую он получил за две подряд ночные смены в прошлом месяце, когда напарник ушел в запой, и Ивану пришлось стоять у станка двадцать четыре часа, стирая ноги в кровь.
Он смотрел на эту купюру, и внутри у него что-то надломилось. Не было ни желания кричать, ни желания бить кулаками в стену. Было только кристально ясное понимание того, что всё кончено.
— Ну вот и всё, — Лариса тяжело дышала, глядя на дело своих рук. Она шагнула вперед, и её стоптанный тапок с силой опустился прямо на пачку тысячных купюр. Она намеренно растерла их по грязному бетону, втаптывая в пыль. — Теперь у тебя нет причины уходить. Ремонт окончен, Ваня. Можешь раздеваться.
Иван медленно поднял на неё глаза. В его взгляде было столько тяжелого, холодного презрения, что Лариса невольно сделала полшага назад, убирая ногу с растоптанных денег.
— Ты хоть понимаешь, что ты сейчас разбила? — его голос звучал ровно, почти монотонно, и от этого становилось еще страшнее. — Ты не копилку разбила, Лариса. Ты мои суставы сейчас об пол грохнула. Мое зрение, которое садится от сварки. Мою спину, которая по утрам не разгибается.
— Не смей давить на жалость! — огрызнулась она, но в её голосе уже не было прежней уверенности. Она ждала, что он бросится собирать деньги, ползая перед ней на коленях, но он стоял неподвижно, как изваяние. — Ты сам виноват! Я просила тебя остаться! Я умоляла! А ты уперся, как баран!
— Я уперся? — Иван сухо усмехнулся. Он сделал медленный шаг к ней, наступая тяжелым рабочим ботинком прямо на разбросанные монеты. Железо впилось в бетон с мерзким скрежетом. — Ты заперла дверь. Спрятала ключ. Лишила меня работы. А теперь ты уничтожила то единственное, что оправдывало весь этот адский труд. Ты говоришь, что хочешь контроля? Ты его получила. Полный, абсолютный контроль над пустым местом.
— Эти деньги — грязь! — Лариса ткнула пальцем в сторону разорванного гипса. — Из-за них мы забыли, как разговаривать друг с другом! Из-за них ты приходишь домой только поспать! Я уничтожила проблему, Ваня! Теперь мы начнем всё сначала. Без этих проклятых ночных смен. Без этого сумасшествия.
— Сначала? — Иван покачал головой. Он смотрел на неё так, словно видел впервые в жизни. Словно с её лица спала маска, обнажив нечто уродливое и жадное. — Ты действительно веришь, что после того, как ты вытерла ноги о мой труд, мы сядем пить чай? Ты веришь, что я завтра пойду устраиваться грузчиком за копейки, чтобы каждый вечер сидеть возле твоей юбки и смотреть, как ты радуешься своей победе?
— Ты мой муж! — она уперла руки в бока, пытаясь вернуть себе образ грозной хозяйки положения. — Ты обязан быть со мной! Ты сам говорил, что семья — это главное! Вот и докажи это! Покажи, что я для тебя важнее этих бумажек!
— Ты для меня была всем, — чеканя каждое слово, произнес Иван. Он не кричал. Ему не нужно было кричать. Каждое его слово падало в душный воздух комнаты тяжелым камнем. — Я ради тебя в эту ипотеку влез. Я ради тебя этот бетонный мешок купил. Я ради тебя смены брал, чтобы ты в красоте жила. А ты оказалась просто эгоисткой. Больной на всю голову собственницей, которой плевать на мои силы. Тебе нужно чучело мужа. Чтобы сидело на диване, не отсвечивало и принадлежало только тебе.
Лариса открыла рот, чтобы выдать очередную порцию оскорблений, но слова застряли у неё в горле. Иван больше не оправдывался. Он больше не пытался достучаться до её логики. Он перешагнул через груду битого гипса и денег, направляясь в угол комнаты, где стоял старый продавленный диван, застеленный строительной пленкой.
Он сел на жесткий край, положил большие мозолистые руки на колени и посмотрел на жену. В комнате было душно, пахло сыростью и пылью. Где-то за стеной глухо бубнил телевизор соседей. Иван сидел среди руин своего недостроенного дома, посреди растоптанных денег, ради которых он продавал свое здоровье. Он опоздал на смену. Он потерял премию. Возможно, завтра он потеряет работу. Но всё это больше не имело никакого значения. Лариса хотела, чтобы он остался дома. И он остался. Навсегда.
— Ну что ты уселся? — Лариса нервно одернула полы своего старого халата, стараясь не смотреть на разбросанные по бетону тысячные купюры. Ей вдруг стало неуютно под его немигающим, тяжелым взглядом. — Снимай ботинки. Я сейчас суп разогрею. Борщ, как ты любишь. Вчера варила, там мяса много.
— Я не буду суп, — ровным, почти мертвым голосом ответил Иван. Он не пошевелился. Его большие, покрытые застарелыми мозолями и въевшейся мазутной грязью руки безвольно лежали на коленях. Спецодежда всё ещё хранила терпкий запах машинного масла и металлической пыли, который теперь густо смешивался с удушливым ароматом сырой штукатурки. — И ботинки снимать не буду. Я теперь всегда буду так сидеть. Рядом с тобой. Ты же этого добивалась всем этим спектаклем в коридоре? Ты хотела, чтобы я никуда не уходил? Поздравляю. Я остался.
— Перестань ломать комедию, Ваня, — она попыталась усмехнуться, но улыбка вышла кривой, дерганой и неестественной. Она чувствовала, как по спине между лопаток ползет липкий холодок страха, но её природное упрямство не позволяло ей отступить и признать поражение. — Сбрось этот свой траур. Подумаешь, работу пропустил из-за бабьей глупости. Завтра пойдешь в отдел кадров, извинишься перед своим Петровичем. Скажешь, трубу прорвало, затопили соседей. Мужики поймут, они сами женатые.
— Я никуда не пойду, — перебил он её, совершенно не повышая голоса, и от этого ледяного спокойствия Ларисе стало по-настоящему жутко. Иван смотрел сквозь неё, словно она была пустым местом, грязным пятном на ободранной стене. — Завтра я позвоню начальнику цеха и пошлю его по известному адресу. Пусть увольняют по статье за прогул, пусть лишают всех надбавок. Мне абсолютно плевать. Ты открыла мне глаза, Лара. Я действительно был идиотом и слишком много работал. Я тратил свою жизнь на то, чтобы превратить этот кусок вонючего бетона в квартиру для нормальных людей. А нормальных людей здесь нет. Есть только ты и твоя паранойя.
— Ты мне назло это делаешь?! — её лицо снова пошло некрасивыми красными пятнами. Контроль, который она так яростно выгрызала последние полчаса, начал стремительно ускользать, превращаясь в жалкую иллюзию. — Решил меня наказать своей покорностью? Решил поиграть в обиженного мальчика? Думаешь, я испугаюсь грязи и нищеты? Да я лучше пустые макароны жрать буду каждый день, чем терпеть твое вечное отсутствие!
— Макароны? — Иван сухо усмехнулся, и эта усмешка больше напоминала звериный оскал. Он медленно, с показательным безразличием обвел взглядом разгромленную комнату. — Посмотри вокруг, Лариса. Внимательно посмотри на эти стены. Видишь этот серый кривой бетон? Видишь торчащие из потолка провода и ржавые трубы в углу? Привыкай. Мы будем жить в этом убожестве до конца наших дней. Я больше не возьму в руки ни перфоратор, ни шпатель, ни кисть. Я не куплю ни одного рулона обоев. Я не прибью ни одного плинтуса и не вкручу ни одной лампочки. Твой ремонт закончился ровно в тот момент, когда ты повернула ключ в замке.
— Я сама всё доделаю! — выкрикнула она, сжимая кулаки так сильно, что короткие ногти до боли впились в ладони. — Найму людей! Бригаду вызову! Они за неделю тут всё вылижут так, что ты рот откроешь!
— На какие шиши ты их наймешь? — Иван брезгливо кивнул на растоптанные деньги, которые пестрым, грязным ковром устилали пол между ними. — На свою зарплату в тридцать тысяч? Тебе её даже на оплату коммунальных услуг и самую дешевую колбасу не хватит, если я перестану в дом продукты приносить. А я перестану. Я лягу на этот продавленный диван и буду лежать. Я буду спать по двенадцать часов, а потом сидеть и тупо смотреть в эту серую стену. Я буду рядом, Лара. Прямо здесь. Никаких ночных смен. Никаких отлучек. Никаких шабашек в выходные. Полный, тотальный контроль над моей жизнью. Ты сможешь смотреть на меня двадцать четыре часа в сутки и наслаждаться своей властью.
Лариса сделала неуверенный шаг назад, прижимаясь лопатками к деревянному дверному косяку. Дышать в душной, пропахшей въедливой цементной пылью квартире стало невыносимо тяжело. Она вдруг с кристальной ясностью осознала весь чудовищный масштаб того, что натворила своими руками. Она боролась за внимание любящего мужа, а получила в полное, безраздельное распоряжение холодного, равнодушного врага, который будет методично уничтожать её своим молчаливым презрением каждый божий день.
— Ты больной... — прошипела она, чувствуя, как к горлу подкатывает едкая тошнота от собственного бессилия. — Ты просто мстительная скотина, Ваня. Я хотела нормальную семью! Я хотела, чтобы мы по вечерам сидели за столом вместе, чтобы ты спрашивал, как прошел мой день, чтобы мы планы строили!
— О чем нам с тобой разговаривать? — Иван подался вперед, упираясь локтями в колени. Металлические заклепки на его грубых рабочих штанах сухо звякнули в душном воздухе комнаты. — О том, как ты растоптала мои два года каторги у станка? О том, как ты меня заперла, словно бродячую собаку в вольере, выкрав ключ из двери? У нас больше нет семьи, Лариса. Ты её только что об пол разбила. Вместе с этим дешевым гипсом.
— Подбери деньги! — заорала она диким, срывающимся на хрип нечеловеческим голосом, окончательно теряя остатки своего раздутого эго и самообладания. Она с силой пнула ногой надорванный мешок с сухой штукатуркой, и густое серое облако пыли поднялось до самого потолка, оседая на её сальных волосах и искаженном злобой лице. — Собери это всё немедленно!
— Сама собирай, — процедил Иван, медленно откидываясь на спинку дивана, которая жалобно заскрипела под его внушительным весом. — Ты их раскидала, ты их втаптывала в грязь, ты и ползай на коленях. А я посмотрю. Буду сидеть здесь, закинув ногу на ногу, и смотреть, как ты ползаешь по бетону, выковыривая монеты и собирая грязные бумажки, которые ты так ненавидишь. Собирай свою великую победу, Лара.
Лариса задыхалась от слепой ярости. Она судорожно запустила руку за пазуху халата, выхватила потный, скользкий, нагретый её телом металлический ключ от входной двери и с неистовой силой швырнула его прямо в лицо мужу. Тяжелый кусок металла больно ударил Ивана по скуле, оставив глубокую красную царапину, и с громким звоном отлетел в сторону, навсегда затерявшись среди бесчисленных осколков копилки.
— Пошел вон! — её лицо исказилось в первобытном зверином оскале, оголив стиснутые зубы. Грудь тяжело и прерывисто вздымалась под старой тканью. — Забирай свои вонючие деньги! Забирай свою сумку, свои инструменты и проваливай на свой чертов завод! Проваливай к своим станкам и никогда сюда не возвращайся! Видеть тебя больше не могу! Убирайся!
Иван даже не почесал ушибленную, саднящую скулу. Он медленно перевел взгляд на валяющийся в строительной пыли ключ, затем снова посмотрел на беснующуюся жену. Его лицо оставалось непроницаемой маской абсолютного, пугающего безразличия. В этом взгляде больше не было ни капли человеческого тепла, ни капли той привязанности, которая когда-то заставила его взять кредит на этот бетонный ад ради её комфорта.
— Нет, — твердо и непоколебимо ледяным тоном произнес Иван. Он скрестил мощные руки на груди, устраиваясь поудобнее на продавленных пружинах дивана. — Я никуда не пойду. Ты сама заперла эту дверь. Ты сама приняла решение за нас двоих. Теперь мы будем сидеть здесь вместе. Ты, я и этот голый бетон. Завтра утром ты пойдешь на свою работу, а я останусь здесь. Вечером ты вернешься в эту холодную грязь, а я буду ждать тебя на этом самом месте. И так будет каждый божий день. Каждое утро. Каждую ночь. Ты получишь ровно то, что так агрессивно требовала.
Лариса смотрела на него, расширенными от неконтролируемого ужаса глазами, и понимала, что это абсолютный, бесповоротный конец. В квартире густо пахло строительной пылью, глухой безысходностью и гниющей обидой. Муж, которого она так отчаянно и жестоко пыталась привязать к себе, теперь был привязан к ней намертво. Но эта невидимая цепь стала тяжелее многотонной бетонной плиты, под которой им обоим предстояло задыхаться в ненависти всю оставшуюся жизнь…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ