— Она же тебя не кормит, доченька? Вечно худющая ходит, наверное, одними диетами питается. А ты, сынок, на работе устаёшь, тебе мясо нужно, с кровью.
Голос свекрови разносился по всей кухне. Я стояла у плиты, переворачивая котлеты, и делала вид, что не слышу. Пятнадцать лет брака. Пятнадцать лет я это слышу.
— Мам, ну чего ты начинаешь? — лениво отозвался Дима из-за стола. — Нормально она готовит.
— Нормально, — передразнила Нина Петровна. — Ты посмотри, котлеты какие-то бледные. Я в твоём возрасте каждый день три смены готовила. И суп, и 2., и компот. А эта...
Я молча поставила тарелку с котлетами на стол. Села на свой крайний стул, поближе к выходу. Всегда садилась так, чтобы в любой момент можно было встать и уйти на кухню — доварить, дожарить, донести.
— Марин, а ты чего не ешь? — спросила дочь, Катя, глядя на меня.
— Я потом, — улыбнулась я.
Нина Петровна хмыкнула.
— Конечно, потом. Чтобы мы видели, какая ты заботливая, последний кусок семье отдаёшь. Артистка.
Я опустила глаза в тарелку.
Завтра круглая дата свекрови. Семьдесят пять лет. Готовиться начали за месяц. Я мыла окна, драила люстры, перебирала сервант, закупала продукты. Дима удивился: «Мам, может, в кафе отметим? Чего ты заморачиваешься?»
— Что ты, сынок, — ответила тогда Нина Петровна. — В кафе чужие люди готовят. А Марина постарается, от души. Правда, Марин?
Я кивнула. Конечно, правда.
Мы познакомились с Димой на последнем курсе института. Он был весёлый, простой, без заморочек. Я — тихая девочка из неполной семьи, мама растила меня одна. Дима первый, кто позвал замуж. Я и обрадовалась: наконец-то своя семья, свой дом, свой угол.
В первый же месяц знакомства со свекровью я поняла, что угла у меня не будет.
— Ой, а ты чего такая худая? Ешь давай, — накладывала она мне полную тарелку при первой встрече. — А то непонятно, выносить-то сможешь или как?
Я тогда не поняла обиды. Сейчас понимаю — это был первый камень.
Поженились мы тихо, без свадьбы. Нина Петровна сказала: «Денег нет, да и зачем гулять, если можно расписаться и домой». Моя мама хотела хоть стол накрыть, но свекровь отрезала: «У нас свои традиции».
Мы въехали в двухкомнатную квартиру свекрови. Она, конечно, жила с нами. Куда ж без неё.
Первые годы я старалась. Честно. Пекла пироги, как она учила. Солила огурцы по её рецепту. Мыла полы два раза в день — ей казалось, что грязно. Стирала её вещи отдельно, потому что «у меня бельё деликатное, а твои стиральные порошки всё портят».
— Спасибо, Мариночка, — говорила она первое время. — Хорошая ты, заботливая.
Я расцветала. Думала: приняла.
Потом родилась Катя. Я из роддома приехала, а Нина Петровна на пороге:
— Ну, показывай, что принесла. Ой, а чего такая маленькая? Ты что, плохо ела, пока беременная была? Я вон Димку родила — четыре кило, богатырь. А эта, видимо, в тебя, худосочная.
Я заплакала. Дима обнял, сказал: «Не обращай внимания, она старая, у неё свои тараканы».
Я и не обращала. Десять лет. Потом ещё пять.
К юбилею я приготовила всё. Стол ломился: холодец, селёдка под шубой, мясо по-французски, домашние соленья, три вида салатов, торт «Наполеон» — её любимый. Нина Петровна ходила вдоль стола, трогала тарелки, заглядывала в кастрюли.
— А холодец чего жидковат? Я всегда делала, чтоб ложка стояла. Ну ладно, в этот раз прощаю, годовщина всё-таки.
Я улыбнулась. Как учили.
Гости стали собираться к двум. Пришли соседки, две тётки из совета ветеранов, дальняя родня из области, Дима с Катей. Человек пятнадцать. Я носилась с тарелками, разносила горячее, подкладывала закуски. Сама присесть не успела.
— Марин, иди к нам, — позвала Катя.
— Сейчас, доча, только борщ донесу.
Я зашла на кухню и замерла. Дверь в коридор осталась приоткрытой. Из зала доносились голоса.
— ...а невестка у тебя, Нина, золото, — говорила соседка тётя Зина. — Как она всё успевает? И готовит, и убирает, и на работе, и с ребёнком.
— Золото? — голос свекрови стал громче. — Да она десять лет на моей шее сидит! В мою квартиру пришла, жратву мою ест, мужа моего эксплуатирует.
Я замерла с половником в руке.
— Да ты что? — ахнула вторая соседка. — А мне казалось, она работает, помогает...
— Работает она, — передразнила Нина Петровна. — Копейки получает, на себя тратит. Я Димке сколько раз говорила: брось ты эту нищенку, найди нормальную, с квартирой, с деньгами. А он жалеет. Говорит, мам, она же мать Кати. Вот и терплю. Но ты думаешь, она мне хоть спасибо сказала за то, что я их приютила? Ни разу. Ходит, глаза в пол, будто одолжение делает.
— А может, она просто стеснительная, — неуверенно сказала тётя Зина.
— Стеснительная? — свекровь хохотнула. — Притворяется. Я таких знаю. Тихие-то самые хитрые. Всё ждут, когда я помру, чтобы квартира им досталась. Только я живучая. И квартиру я, между прочим, на Димку одного оформлю, чтоб эта мымра ни метра не получила. Пусть так и знает.
Половник выпал из рук, грохнулся об пол. Я нагнулась поднимать и поняла, что не могу разогнуться. Ноги не держали. Я села прямо на пол, на кухне, среди кастрюль и немытых сковородок, и закрыла лицо руками.
Десять лет. Десять лет я молчала. Десять лет я терпела её «худосочная», «безрукая», «дармоедка», «приживалка». Десять лет я мыла её полы, стирала её бельё, готовила её любимые блюда, выслушивала её советы. Десять лет я уговаривала себя: это мама мужа, она старенькая, она одна, её надо уважать. Десять лет я надеялась, что когда-нибудь она скажет спасибо. Или хотя бы перестанет ненавидеть.
А она меня ненавидит. Все эти годы.
— Марин, ты где? — в дверях появилась Катя. — Мам, ты чего на полу сидишь? Плохо?
Я подняла на неё глаза.
— Всё хорошо, доча. Сейчас встану.
— Там бабушка тост говорить будет, всех зовёт.
Я кивнула. Встала. Вытерла лицо фартуком. Поправила волосы. Взяла блюдо с борщом и пошла в зал.
Нина Петровна стояла во главе стола, подняв рюмку. Гости обернулись на меня, когда я вошла.
— А вот и наша кормилица, — пропела свекровь. — Мариночка, иди сюда, встань рядом. Я про тебя хочу тост сказать.
Я поставила борщ на стол. Встала. Посмотрела на неё. Она улыбалась. Так ласково, так тепло, как будто только что не обливала меня грязью за закрытой дверью.
— Я хочу выпить за свою невестку, — начала Нина Петровна. — За Марину. Десять лет она с нами. Десять лет я её как дочку люблю. Она и готовит, и убирает, и заботится. Лучше и не придумаешь. Спасибо тебе, родная, за всё.
Гости заулыбались, закивали. Кто-то зааплодировал. Дима смотрел на меня и улыбался. Катя вытирала слёзы умиления.
— Я предлагаю выпить до дна! — закончила свекровь. — За Мариночку!
Все потянулись с рюмками. А я стояла и смотрела на неё. На эту женщину, которая только что при всех назвала меня дочкой. Которая десять лет убивала меня по кусочкам. Которая сейчас стояла и сияла, принимая благодарные взгляды гостей за свою «доброту».
— Марина? — позвал Дима. — Ты чего?
Я молчала. Во рту пересохло. Сердце колотилось где-то в горле. А потом я заговорила.
— А ты скажи им, Нина Петровна, — голос мой прозвучал тихо, но почему-то все замолчали. — Скажи, что ты про меня за пять минут до тоста говорила. Там, на кухне. Соседкам.
Лицо свекрови дёрнулось.
— Ты чего, Марин? Перегрелась? Иди присядь.
— Я не перегрелась, — я сделала шаг вперёд. — Я десять лет не перегревалась. Я слушала, как ты называешь меня нищенкой. Как говоришь, что я пришла на твою шею. Как советуешь сыну меня бросить. Я всё слышала. Только что. За этим столом, где ты сейчас «дочкой» меня называешь.
В зале повисла тишина. Тётя Зина отвела глаза. Вторая соседка уставилась в тарелку. Дима смотрел на мать.
— Неправда это, — голос Нины Петровны дрогнул. — Она врёт. Я такого не говорила. Марин, зачем ты людям голову морочишь?
— А ты посмотри на неё, — я кивнула на тётю Зину. — Спроси, что она слышала. Они обе слышали. Я за дверью стояла.
Тётя Зина подняла голову, перевела взгляд с меня на свекровь и обратно. Помолчала. И тихо сказала:
— Слышали, Нина. Зачем ты так про неё? Она же действительно старается.
Нина Петровна побелела. Гости зашептались. Катя смотрела на бабушку круглыми глазами. А Дима медленно встал из-за стола.
— Мам, — сказал он тихо. — Это правда?
— Сынок, ты чего? Я же для тебя старалась, я же...
—Ты десять лет,, перебил он, и я впервые услышала в его голосе злость,, десять лет мне мозг выносила, что она плохая, что она не так готовит, не так убирает, не так воспитывает Катю. А сама при людях улыбалась. И сейчас — тост. Ты издеваешься?
— Дима...
— Нет, мам. Я спрашиваю. Ты серьёзно всё это время?
Нина Петровна открывала и закрывала рот, как рыба. Гости молчали. Кто-то тихонько поставил рюмку на стол.
— Я... я хотела как лучше...
— Лучше? — я шагнула к ней. — Десять лет ты делала мне лучше? Когда я после родов не спала ночами, а ты говорила, что я плохая мать, потому что Катя худенькая — это лучше? Когда я с твоим давлением в больницу попала, а ты пришла и сказала: «Ой, да развалилась, притворяется» — это лучше? Когда я Кате на платье копила, а ты ей при мне говорила: «Попроси у папы, а то мать вечно без денег» — это лучше?
Нина Петровна отшатнулась, наткнулась на стул и села.
— Я... прости... я не хотела...
— Ты не хотела, — кивнула я. — Ты просто делала. Десять лет. А сегодня я всё это слышала. Своими ушами.
Я сняла фартук, положила его на край стола. Посмотрела на Диму. Он стоял бледный, сжав кулаки.
— Я домой, — сказала я. — К маме. Надо подумать.
— Марин, погоди...
— Нет, Дима. Погодила я. Десять лет погодила. Теперь ты подожди.
Я пошла к двери. За спиной было тихо. А потом Катя крикнула:
— Мам, я с тобой!
Я обернулась. Катя уже натягивала куртку.
— Доченька...
— Я с тобой, мам. Ты не одна.
Мы вышли в подъезд. За дверью всё ещё было тихо, а потом начался шум — голоса, всхлипывания, Дима что-то говорил, перебивая мать.
— Мам, — Катя взяла меня за руку, когда мы спускались по лестнице. — А мы вернёмся?
Я остановилась. Посмотрела на неё. На мою девочку, которая всё поняла. Которая выбрала меня.
— Не знаю, доча. Но теперь это мы будем решать. Не она.
Мы вышли из подъезда. Было холодно, мартовский ветер бил в лицо. А мне вдруг стало легко. Впервые за десять лет.