Психоз описывают уже 150 лет. Диссоциацию — почти столько же. Но эти два лагеря до сих пор враждуют, как стороны затяжного конфликта. Одни не признают травму, другие видят её в каждом симптоме. В новом материале разбираю прогрессирующий каскад защит: от расщепления в младенчестве до полной потери реальности во взрослом возрасте. Почему нарциссизм и психоз — это варианты совладания с невыносимым? И можно ли их лечить, если объединить усилия? Честный разбор со ссылками на источники.
Психоз как последняя линия обороны: Почему мы неправильно понимали шизофрению и при чём здесь детская травма
Представьте на минуту, что психика человека — это сложнейшая система. В ней есть ядро личности, есть файлы памяти, есть программы для обработки внешних сигналов. А теперь представьте, что в детстве в эту систему ежедневно, на протяжении многих лет, загружали разрушительный вирус. Система пытается защищаться: создает «карантин» для вируса, перенаправляет потоки данных, убеждает пользователя, что никакой угрозы нет. Но однажды защиты ломаются. Система перестает отличать внутренние файлы от внешних угроз. Она начинает видеть врагов в собственных папках.
Примерно так я предлагаю взглянуть на природу психоза. И это не просто красивая метафора. За этим стоит попытка завершить одну из самых жестоких и затяжных войн в истории психологии.
Война, о которой вы не знали
Вы наверняка слышали про конфликт между Израилем и Палестиной. Там боль, кровь, нежелание слышать друг друга и уверенность каждой стороны в своей абсолютной правоте. Так вот, в академической среде творится нечто подобное. Только вместо автоматов — научные статьи, а вместо бомбежек — обструкция на конференциях. И сострадания здесь ещё меньше, чем в большой политике.
С одной стороны — лагерь «классических психиатров». Они стоят на позициях, заложенных ещё 150 лет назад. Психоз, шизофрения — это отдельные болезни. Эндогенные, то есть возникающие изнутри. У них генетическая природа, биохимические сбои, поломка в работе медиаторов. И многие из этих уважаемых профессоров вообще отказываются признавать, что какая-то там диссоциация существует. Для них это из разряда фантазий фрейдистов.
С другой стороны — лагерь «травматологов». Психологи и психиатры, работающие с последствиями насилия. Они видят в своих кабинетах одно и то же: за каждым тяжелым расстройством стоит сломанное детство. И для них шизофрения — это просто очень запущенное посттравматическое расстройство, которое вовремя не вылечили.
Я сегодня хочу предложить план перемирия. Решение по принципу «двух государств», где найдется место и для правды травматологов, и для клинического опыта психиатров.
Но прежде чем мы туда придем, нам нужно поговорить о том, с чего вообще всё начинается.
Почему быть ребёнком — это опасно
В психологии есть такое понятие — неблагоприятный детский опыт. Исследование Фелитти и Анды (Felitti et al., 1998), которое длилось годами и в котором участвовали тысячи людей, доказало шокирующую вещь: количество травм в детстве напрямую связано с вероятностью развития депрессии, ожирения, рака, диабета и да, психозов во взрослом возрасте.
Но давайте сразу договоримся о терминах. Когда мы говорим «жестокое обращение» или «травма», мы обычно представляем себе что-то из криминальной хроники: изнасилование, побои, брошенные в подвалах дети. Это, безусловно, есть. И это ужасно. Но проблема в том, что травма бывает не только «горячей», но и «холодной».
Есть масса скрытых, почти невидимых способов сломать человеку психику. Например:
- Инструментализация. Когда родитель говорит: «Я не стал космонавтом, но ты станешь. Я не получил диплом МГУ, но ты получишь. Будешь ходить на скрипку, плавание и английский, потому что я так хочу». Ребёнка используют как инструмент для реализации родительских амбиций. Как будто у него нет своей жизни и своих желаний.
- Парентификация. Ребёнок становится «родителем» для своего собственного родителя. Его грузят взрослыми проблемами: «Скажи, разводиться нам или нет?», «У меня депрессия, побудь со мной», «Ты теперь мужик в доме, заботься о маме». В семь лет нельзя быть мужиком в доме. В семь лет надо играть в машинки.
- Возведение на пьедестал. Казалось бы, звучит неплохо. «Ты гений!», «Ты лучше всех!», «Ты особенный!». Но на самом деле это та же ловушка. Ребёнка лишают права на реальность. Он не может быть обычным, не может ошибаться, не может проигрывать. Падать с пьедестала чертовски больно.
- Гиперопека. Это тоже нарушение границ. Когда за ребёнка дышат, за него едят, за него думают, ему не дают оторваться от материнской юбки. Такой ребёнок не учится жить своей жизнью. Он так и остается придатком.
И это только активные формы. Есть пассивные: оставление, холодность, безразличие, игнорирование. Ребёнок кричит — ему не отвечают. Ребёнок плачет — отворачиваются. Это называется эмоциональной депривацией. И она бьет не слабее, чем кулак.
Резюмирую эту часть жестко, но честно: травмировать ребёнка очень легко. Легче, чем вы думаете. Дети — это хрупкая конструкция, которая только строится. И строительные материалы там — внимание, любовь, безопасность и принятие. Если вместо этого туда льется цемент родительских неврозов и щебень равнодушия, конструкция вырастает кривой. А потом удивляются, почему она рухнула под первой же нагрузкой.
Лестница в ад: от «плохой мамы» до голосов в голове
Итак, ребёнок живёт в аду. Неважно, горячем (с побоями) или холодном (с игнорированием). Важно, что это длится годами и деться некуда. Как психика защищается? Есть каскад реакций. Я называю это «прогрессирующим каскадом неудач». Потому что каждая следующая защита — это шаг назад от реальности.
Ступень 1: Расщепление
Первое, что делает младенец, столкнувшись с фрустрацией — он расщепляет мир. Для ребёнка мать — это весь мир. Но мать бывает разной. Она бывает «хорошей» (когда кормит, обнимает, пришла на плач). И «плохой» (когда ушла, не кормит, холодная).
Сознание ребёнка не может удержать эти две картинки одновременно. «Мама хорошая, но иногда плохая» — это слишком сложно для незрелой психики. Поэтому включается механизм расщепления. Ребёнок делает вот что: он берет «плохую» мать внутрь себя. Он вбирает в себя этот плохой образ. А внешняя мама остается «хорошей».
Логика здесь жуткая, но с точки зрения выживания гениальная: если внешняя мама хорошая, значит, я спасен. А если внутри меня сидит что-то плохое, то это моя вина. «Мама ушла не потому, что она плохая, а потому что я плохой. Она ушла, потому что я заслужил».
Так у ребёнка появляются интроекты — внутренние голоса, которые говорят ему: ты ничтожество, ты уродливый, ты тупой, ты недостоин любви, ты сам виноват. Это голос проглоченной «плохой» матери.
Если травма хроническая, если нет убежища, нет места, где ребёнка любят безусловно, он застревает в расщеплении. Вина и стыд становятся его постоянными спутниками.
Ступень 2: Диссоциация
В какой-то момент вина и стыд становятся настолько невыносимыми, что психика принимает решение: их больше нет. Мы не можем их переварить, мы не можем их исправить, мы просто сделаем вид, что их не существует.
И вот здесь расщепление переходит в диссоциацию.
Обратите внимание: слово не «дизассоциация». Многие блогеры и даже некоторые «эксперты» в интернете любят говорить disassociation. Это ошибка. Термин — dissociation, диссоциация.
Диссоциация — это сложная система отрицания реальности. У неё есть три главные тактики.
Тактика первая: Амнезия
Самый простой способ справиться с ужасом — забыть, что он был. Вы просто стираете файл. Удаляете папку «Детство». Там ничего нет. Белый лист.
Проблема в том, что файл не удаляется совсем. Он уходит в «корзину», в бессознательное. И требует постоянного напряжения, чтобы не всплыть. Это как затыкать пальцем дыру в плотине.
Тактика вторая: Дереализация
Здесь включается более сложная защита. Ребёнок говорит: «То, что происходит — происходит не на самом деле. Это сон. Это мне кажется. Это у меня в голове, а не в реальности».
Папа бьёт? Нет, это просто мои фантазии. Мама раздевает и трогает? Нет, это просто страшный сон. Внешняя реальность отрицается. Она объявляется нереальной.
Тактика третья: Деперсонализация
Самая изощренная тактика. Ребёнок уже не отрицает событие. Он согласен, что что-то происходит. Но он отрицает своё участие в этом.
«Это происходит с моим телом, но это не я. Я смотрю на это с потолка. Я — в углу комнаты. А то тело на кровати — это не я. Меня там нет».
Отделение себя от себя. Классическая защита жертв насилия, особенно сексуального.
Все три тактики — это огромная работа. Чтобы поддерживать амнезию, нужно постоянно глушить воспоминания. Чтобы поддерживать дереализацию, нужно игнорировать доказательства реальности. Чтобы поддерживать деперсонализацию, нужно жить в постоянном ощущении призрачности собственного существования.
Это тяжело. Это выматывает. И иногда эта система ломается.
Ступень 3: Психоз
Диссоциация — это отрицание реальности. Психоз — это замена реальности.
Когда сил больше нет делать вид, что ужаса не было, психика сдается. Но она не сдается врагу (реальности). Она просто переезжает в другую страну. Она строит новую реальность, в которой жить можно.
Что происходит с диссоциированными содержаниями? С теми самыми голосами, которые говорили: «ты ничтожество», «ты плохой», «ты заслужил смерти»? Они не исчезают. Они проецируются наружу.
Внутреннее становится внешним. Теперь это не я думаю, что я ничтожество. Это спецслужбы следят за мной. Это инопланетяне вложили мне в голову чип. Это голоса из телевизора комментируют мои мысли.
Человек в психозе перестает быть действующим лицом. Он становится объектом. С ним что-то делают, его преследуют, им управляют. Это последняя степень отчаяния: лучше быть жертвой внешних сил, чем жертвой собственной ненависти к себе.
Вот почему бред и галлюцинации почти всегда имеют негативное содержание. Это не просто случайные образы. Это вывернутый наизнанку внутренний ад человека. Весь тот ужас, который он в себя впитал в детстве, теперь разыгрывается перед ним как театр военных действий.
Нарцисс и психотик: братья по несчастью
В этой модели нарциссизм занимает своё законное место между расщеплением и диссоциацией. Нарцисс делает другой выбор. Он не говорит: «я ничтожество». Он говорит: «я гениален, я велик, я пуп земли».
Это переворачивание травмы. Если ребёнок слышал: «ты никто», он строит грандиозное Я, чтобы закрыть эту дыру. Но это тоже отрицание реальности. Просто нарциссу нужны зрители, чтобы подтверждать его величие. Ему нужны зеркала. Человек в психозе в зеркалах не нуждается — он создал свой мир, где он либо великий мессия, либо жертва заговора, и ему всё равно, верит ли в это кто-то ещё.
И психоз, и нарциссизм — это отчаянные, искаженные попытки выжить. Справиться с невыносимым. Они оба — о травме. Просто разной степени тяжести.
Что делать с этим знанием?
Вернемся к нашему вопросу. Стоит ли переопределять психоз как диссоциативное посттравматическое состояние?
Если мы говорим про симптомы — то нет, наверное, не стоит. В учебниках по психиатрии психоз всегда описывался как утрата проверки реальностью. Человек с диссоциативной амнезией знает, что мир реален, просто он забыл часть своей жизни. Человек с деперсонализацией знает, что мир существует, но чувствует себя отделенным от него. Человек в психозе же строит параллельную вселенную и живёт в ней.
Но если мы говорим про причины, про то, как это возникает — ответ однозначен: да, это про травму. Это про крушение защит.
И здесь я вижу решение по принципу «двух государств».
Государство первое: Содержание. Психотические симптомы — галлюцинации, бред — почти всегда наполнены травматическим материалом. Они не берутся из пустоты. За голосом, который велит убить себя, стоит реальный голос из детства, который говорил, что ты никому не нужен.
Государство второе: Форма. Сам процесс, сам механизм, по которому психика приходит к психозу — это крайняя степень диссоциации. Это та же защита, только дошедшая до логического конца, где человек исчезает, а реальность заменяется.
Если два лагеря когда-нибудь помирятся на этой почве, выиграют пациенты. Психиатры перестанут пичкать людей только лекарствами (которые глушат симптомы, но не лечат душу). Психотерапевты перестанут бояться работать с тяжелыми пациентами, понимая, что за их бредом стоит реальная боль.
Вместо заключения
Я не призываю вас немедленно согласиться с этой моделью. Я предлагаю вам задуматься. О том, насколько хрупка человеческая психика. О том, как легко её сломать. И о том, какую невероятную, чудовищную работу она проделывает, чтобы защитить нас от боли.
Расщепление, диссоциация, психоз — это не просто диагнозы. Это стадии падения. И чем выше этаж, с которого упал человек, тем страшнее его раны. Но даже на самом дне, в самом тёмном углу психотической реальности, бьется живое сердце, которое когда-то просто хотело, чтобы его любили.
Список литературы для тех, кто хочет копнуть глубже:
- Janet, P. (1889). L'automatisme psychologique. Патриарх темы. Именно Жане первым описал, как автоматизмы психики заменяют сознательную волю после травмы.
- Felitti, V. J., Anda, R. F., et al. (1998). Relationship of childhood abuse and household dysfunction to many of the leading causes of death in adults. American Journal of Preventive Medicine. То самое исследование неблагоприятного детского опыта, которое показало его связь со всем на свете, включая психические болезни.
- Moskowitz, A., Schäfer, I., & Dorahy, M. J. (Eds.). (2008). Psychosis, trauma and dissociation: Emerging perspectives on severe psychopathology. Wiley-Blackwell. Ключевой сборник, где разные авторы доказывают связь травмы и психоза. Настольная книга для тех, кто хочет разобраться.
- Karon, B. P., & Widener, A. J. (1997). Repressed memories: The real story. Professional Psychology: Research and Practice. Работа о том, как подавленные травматические воспоминания влияют на психотическую симптоматику.
- Winnicott, D. W. (1960). The theory of the parent-infant relationship. The International Journal of Psychoanalysis. Винникотт — это обязательное чтение про то, как отношения с матерью формируют (или не формируют) здоровую личность. Именно он говорил про «достаточно хорошую мать» и ужасы отсутствия поддержки.
P.S. Маленькое, но важное послесловие
Если вы дочитали до этого места — спасибо. Честно. В эпоху клипового мышления и тридцатисекундных роликов потратить двадцать минут на текст про природу психоза — это поступок. Это значит, что вам не всё равно. Это значит, что вы готовы думать, сомневаться и искать глубину там, где другие довольствуются заголовками.
И здесь я позволю себе небольшую, но важную личную ноту.
То, что вы только что прочитали — это не пересказ Википедии и не компиляция чужих мыслей под копирку. Это результат десятков часов чтения научных статей, просмотренных конференций, выписанных цитат из Жане и Винникотта, переваренных исследований Фелитти и Анды. Это попытка соединить несоединяемое и рассказать о сложном просто.
Я делаю это не потому, что мне платят миллионы (спойлер: не платят). И не потому, что это мой прямой рабочий долг. Я делаю это, потому что есть кайф в самом процессе — найти ценную информацию, переработать её, упаковать так, чтобы она залетела в голову и осталась там. Чтобы у вас сложился пазл. Чтобы вы потом могли блеснуть где-нибудь в разговоре или просто лучше понять себя и других.
Но знаете, что подпитывает этот кайф? Обратная связь. И да, донаты.
Здесь, справа от статьи, есть кнопка «Поддержать». Она не кусается. И речь не о том, чтобы вы отдали последнее. Речь о символе. Даже небольшая сумма — это как сказать автору: «Спасибо, твой текст отозвался. Ты делаешь нужное дело. Продолжай искать».
Для меня эти донаты — не способ разбогатеть, а способ понять, что я не в пустоту пишу. Что есть живая аудитория, которой важно. И чем больше этой поддержки (даже самой скромной), тем больше у меня интереса искать для вас ещё более ценную информацию, ещё более глубокие источники, ещё более острые темы.
Это такая здоровая экосистема: вы поддерживаете автора — автор ищет для вас алмазы — вы становитесь умнее и "кругозорнее" — вы снова поддерживаете автора. Все в выигрыше.
Поэтому если у вас есть желание и возможность — нажимайте на кнопку. Если нет — ничего страшного, просто оставайтесь с нами и читайте дальше. Ваше внимание — это уже поддержка. Просто с кнопкой немного теплее.
Берегите себя
Всеволод Парфёнов