Полуночная посадка внесла свои коррективы. Снег валил хлопьями, растворяя стерильный белый свет вокзальных прожекторов. Он пытался торопиться, но, ощутив щемящую боль в груди, сбавил шаг и остановился. В плетеной корзинке зашевелился и начал поскуливать вислоухий Боб. До пятого вагона осталась еще одна перебежка, и, почувствовав облегчение, он снова прибавил шагу.
В вагоне, уже усевшись на свою полку, он смог расслабиться. Проводница не стала ругаться, что Боб без ошейника и ветпаспорта. Он вообще по сути своей маленький с одним повисшим ухом дворянин — сын дворняги, прибившейся к Петру Степановичу прошлым летом. Ему и имя-то не положено, не то что ветпаспорт.
«Дедушка, а что у вас там такое пушистое?» — услышал он тонкий шепелявый детский голосок с верхней полки. Но только он собрался ответить девчонке соседке, но с верхней полки на нее шикнула Мать, и девчушка в попытке «вести себя прилично и не орать на весь вагон» юркнула под одеяло.
Петр Степанович устало потянулся за старым, со стеклянной колбой и пробкой термосом. Все меняется, но запах вокзала и звуки ночного вагона на длинной станции всегда остаются неизменными. Шурша фольгой, достал еще горячие бутерброды. Почуяв вкусное, Боб начал поскуливать, смешно вертеть задом, пытаясь выбраться из корзинки. И только получив кусочек жадно зачавкал, немного порыкивая. С верхней полки послышался детский смешок. Петр Степанович улыбнулся в ответ и принялся за остатки бутерброда.
Пару дней пути, и он уже будет дома у своих — дочь с мужем перебрались в большой город, вместе с ними уехала и внучка. Ей особо тяжело давался этот переезд, новая школа, другие правила. Родители погрязли в работе и хлопотах большого города.
Когда дворняга принесла ему Боба, он был уже деловой, толстенький бутус, рука не поднялась… пришлось оставить. А когда о нем узнала внучка, пришлось пообещать, что он привезет его к новому году. Дед подумал, что оно к лучшему, и щенок станет ей хорошим другом, очень уж умные у него были глаза.
Тягучие мысли прервал укол в грудь, сегодня слишком часто, подумал он. Через несколько минут машинист растянул вагоны, эхом разлетелся по зимнему воздуху звук металла, где-то вдали непонятное никому бормотание из мегафона обозначило, что скорый поезд покидает вокзал.
Они лежали вместе с Бобом, отвернувшись от столика. По бледно-серой стене плацкарта пролетали пятна света от фонарей на переездах и редких прожекторов дистанции пути.
Тяжелый день наваливался на веки, и Петр Степанович проваливался в сон, но тут же его, словно пустую бутылку из воды, выбрасывало в реальность с резким всхлипом, как будто он забывал дышать. Несколько раз, когда получалось уснуть, его тормошила та женщина с верхней полки, делая замечание, что она глаз сомкнуть не может от его храпа.
И снова это жжение, теперь уже знакомое, приходящее после этих ночных провалов.
Ближе к утру соседи Петра Степановича смогли выспаться, он больше не храпел… только одинокий Боб больше не вилял хвостом и не просился из корзины, кажется, он один понимал, откуда взялась эта тишина.
