«Перед вами лишь сон внутри сна, мозаика из чернил и затаенного дыхания. »
ЧАСТЬ I. ПРИСТАНЬ ОБРЕЧЕННЫХ
Ингвар шел не ногами, а волей. Его сапоги давно стали частью его плоти — тяжелые, хлюпающие дорожной грязью. Лес вокруг не просто рос, он давил. Сосны здесь были похожи на высушенные ребра какого-то титана, а небо над ними напоминало застиранный холст, на котором кто-то забыл нарисовать жизнь.
И над всем этим — Солнце. Оно не грело. Оно просто освещало мир, как лампада освещает покойника. Под этим светом всё казалось ненастоящим: и хвоя, и камни, и сам Ингвар.
А потом Голос.
Он не прилетел с ветром, он просочился под кожу. Это был звук, от которого в животе становилось сладко. Песня была такой грустной, что Ингвар впервые за десять лет разбойничьей жизни захотел заплакать. Не от жалости к себе, а от того, что мир, оказывается, может звучать так чисто.
Он послушно пошел на этот зов. Кусты терновника не просто расступались — они кланялись, царапая его плащ сухими когтями. И вот она: Сторожевая башня. Одинокий каменный палец, указующий в пустое небо. В окне горел свет — не желтый, а медовый, на этот раз живой.
На пороге стояла Девушка.
Она была тонкой, как стебель травы, и в её простом платье цвета грозового неба не было ни капли величия. Но когда Ингвар встретился с ней взглядом, его ударило током. В её глазах плескалась бездонная, зеленая тоска. Ему чудилось: ей нужна его помощь.
— Ты пришел, — выдохнула она. Её голос пах сотами и свежескошенным сеном. — Заходи. Тут холодно, но у меня... а у меня есть тепло.
Внутри башни реальность начала плыть. Стены были закрыты бархатом, хотя под ним проглядывал холодный камень. На столе стояла еда: — хлеб, от которого исходил жар печи, густое вино, пахнущее вишневой косточкой, и мед, золотой и тягучий.
Он ел, и с каждым куском его память омывалась забвением. Он забыл, кого убил вчера. Забыл, за сколько золотых продал свою совесть. Осталась только эта маленькая Принцесса с грустными глазами.
— Тебе страшно? — спросил он, протягивая руку к её бледной ладони. Она не отстранилась. Её кожа была ледяной, но в его разгоряченном мозгу этот холод превратился в божественную прохладу.
— Мне одиноко, путник, — прошептала она, придвигаясь ближе. — Весь мир заколдован. Мой отец... он видит в каждом врага. А я вижу в тебе покой.
Она повела его к ложу. Это не была кровать — это был алтарь из мехов и шелка. В носу у Ингвара стоял густой аромат жасмина, перебивающий запах тлена, который едва-едва пробивался из углов башни. Когда она легла рядом и прижалась к его груди, он почувствовал себя богом. Она коснулась его губ своими — холодными, как лед в воде из колодца.
ЧАСТЬ II. ПИРШЕСТВО
Тьма в башне не просто сгустилась — она ожила, обретя вязкость и запах старого склепа.
Ингвар очнулся в ловушке собственного тела. Он видел потолок, затянутый паутиной, которая в лунном свете казалась серебряными венами, пульсирующими в такт его сердцу.
А на его груди, придавливая ребра свинцовой тяжестью, восседала она.
В её облике больше не было той хрупкой девчонки, что пела о грусти под Холодным Солнцем. Морок развеялся. Её кожа, прежде бледная как фарфор, теперь отливала иссиня-черным глянцем, словно панцирь ночного насекомого. Она дышала тяжело, прерывисто, и в этом дыхании слышался свист зимнего ветра, заблудившегося среди деревьев.
Она наклонилась к его лицу, и Ингвар увидел, как её зрачки расширились, затопив радужку чернильной бездной. В этой темноте бушевал пожар. Она жаждала его тепла, его жизненного тока, как умирающий в пустыне жаждет глотка воды. Её пальцы, превратившиеся в костяные, длинные когти, резко повернули его голову вправо.
Она приникла к его шее, и Ингвар ощутил не укус, а жадное, горячее присасывание бездны. Она пила — она впитывала его. Каждое содрогание его плоти, каждый немой всплеск ужаса в его мозгу становился для неё топливом.
Мир для него превратился в калейдоскоп запредельного, болезненного блаженства. Она вырывала из него жизнь кусками, заглатывая его силу, его воспоминания, его саму суть. Она выгибалась дугой, — её спина пульсировала, наполняясь украденным светом его души.
— Еще... — выдохнула она, и этот звук был похож на хруст ломающегося льда. — Твоя жизнь... такая сладкая... такая густая...
Когда последний сполох жизни в глазах Ингвара погас, она отстранилась, облизывая посиневшие губы.
ЧАСТЬ III. СМИРЕНИЕ ТЕНИ
Над лесом снова взошло Холодное Солнце — бледный, безжизненный диск, похожий на бельмо в глазу небесного мертвеца. Его свет просочился в узкое окно башни, выбеливая пыль, танцующую над ложем.
Тяжелая дверь, обитая кованым железом, заскрежетала, неохотно впуская утренний холод.
В зал вошел Король. Время стерло с его лица гордость и гнев, оставив лишь сетку глубоких морщин, забитых пеплом забвения. Его некогда пурпурная мантия теперь напоминала погребальный саван. За ним, тяжело ступая, следовал немой слуга — огромный мужчина с пустыми, выжженными глазами и челюстью, застывшей в вечном, немом крике.
Принцесса стояла у окна. Она снова была ослепительно прекрасна. Хрупкая, тонкая, с лицом, светящимся невинностью и утренней свежестью. Она расчесывала свои длинные, черные как смоль волосы, и в каждом её движении сквозила легкость сытого зверя.
— Он был... щедрым, — бросила она, не оборачиваясь. Её голос снова отдавал тем самым серебром, которое обещало рай. — В его жилах текла густая, терпкая сила. Я чувствую себя живой, отец. По-настоящему живой.
Король не ответил. Он подошел к ложу, где еще вчера Ингвар мечтал о вечном блаженстве. Теперь там лежало нечто, напоминающее иссохший стебель растения, из которого выжали все соки. Кожа, обтягивающая кости, была серой и ломкой, как старая бумага. Лицо разбойника застыло в гримасе, где экстаз переплелся с запредельным ужасом.
Старик привычно кивнул слуге. Великан подошел к останкам, обвязал лодыжки Ингвара грубой пеньковой веревкой и, не издав ни звука, поволок тело к выходу. Голова покойника ритмично билась о каменные ступени винтовой лестницы: тум... тум... тум... Этот звук был метрономом их вечного проклятия.
— Мира! — тихо произнес Король, глядя на свои дрожащие руки. — Лес полон костей. Овраг за башней уже не принимает новых жильцов. Ты ведь могла... мы могли бы уйти.
Она обернулась. В её глазах на мгновение вспыхнуло Холодное Солнце — безжалостное и древнее.
— Она рассмеялась, и этот смех рассыпался по камням холодными искрами. — Нет. Весь мир заколдован, и я — его лучшая часть. Я дарю им любовь, о которой они не смели мечтать. А они... они дарят мне вечность.
Король опустил голову. Он вышел из башни, щурясь от безжизненного света. Там, внизу, немой слуга уже заканчивал свою работу, засыпая землей очередную порцию «несбывшихся надежд».
А где-то в глубине леса уже слышался хруст веток. Очередной путник, угрюмый бродяга или беспечный романтик, замирал, услышав первые ноты её божественного голоса. Миледи поправила воротничок своего безупречного платья и снова начала петь — грустно, нежно и смертельно.