Устремлённые, глава 359
Две недели пролетели как два дня. Марья не могла налюбоваться на Андрея, словно с глаз упали заслонки. Не раз и не два у неё вырывалось: “Какой же ты красивенький у меня, чертяка”. Он усмехался углом губ, и синие глаза его затуманивались.
Он знал эту её манеру задабривать и комплиментничать, чтобы смягчить какой-нибудь удар. Но промахнулся со своими подозрениями: подвоха не случилось.
В последний вечер они, нагулявшись по лесу, присели на любимое поваленное дерево у реки и переплелись руками и ногами.
– Ты своим фильмом решила попрощаться с этим миром? – прогудел он. – Но у нас ещё лет десять в загашнике.
– Я подсчитала: семь.
– Лет! Не дней же.
– Андрюш, – положила она кудрявую голову ему на бугристое плечо. – Мне страшно. И радостно. Тысячу лет прожили здесь, столько всего испытали, укоренились, обросли бесчисленным потомством и – фьють! – обнулимся. Были и нет.
– О нас будут помнить, особенно о тебе, цветочек мой лазорёвый, – чмокнул он её в розовую щёку.
– Э, нет, это без тебя все взвоют! Ты становой хребет державы, Андрейчик!
– Не волнуйся, я уже расширил трио сменщиков. Подселил к Сашке, Ване и Андрику четверню наших самых надрессированных управленцев и ввёл туда же Веселину и Марфу для контроля. Я просмотрел будущее: там всё стабильно. Человечеству ничего не угрожает ни извне, ни изнутри. Ну и в свободную минуту мы будем делать сюда вылазки. И не забывай, придёт час, и правителем землян станет Сам Христос.
Семь имён для одной капли
Он шепнул ей в макушку:
– Может, рассекретишь принцип, по которому собираешься выстроить свой фильм?
– А разве ты не унюхал?
– У тебя, милая, в голове такой сумбурище творится, такие семь пятниц на неделе, что не уследишь. Страшно лезть туда без сапёрного оборудования!
– И не лезь. Ну ладно, так и быть, открою, – сжалилась она. – Но только тебе. Я придумала персонаж, который сошьёт все эпизоды в единое полотно. Сплетёт из них венок и наденет на голову планеты.
– И что за таинственный незнакомец?
– Незнакомка. Впрочем, всем хорошо знакомая по росистым летним утрецам.
– И?
– Многоликая Росинка. Она же Дождинка. В другом агрегатном состоянии – Снежинка. Подкинь ещё имён.
– Ашдваошка?
– Зачёт.
– Лови ещё: Мокринка. Брызжинка.
– Да ты у нас словоплёт!
– А то! Капля-странница. Бродяжка поднебесная, над миром плывущая.
– Водяшка – своя в доску, – подключилась Марья, перебирая пальцами пшеничные волосы Андрея. А он, млея от ласки, продолжил:
– Пузыринка – в ручье булькает, смеётся и лопается от счастья. Хрусталинка – для замерзания луж. Слезинка для щемящих моментов. Росюшка – для деревенского утра, когда пахнет парным молоком и свежим хлебом.
Они пожали друг другу руки. Андрей спросил:
– Ну и какая она, твоя героиня?.
– Девушка с характером. Круглая, прозрачная, внутри переливается радуга и вспыхивает солнечный зайчик. Глаза у неё аквамариновые, смешливые, и они смотрят на мир как в первый раз. Рося то и дело меняет форму. То шарик, то грушка, то лепёшечка, если шлёпается с высоты. А когда смеётся, то дрожит, и от неё разлетается алмазная пыль. Рося передвигается скачками. Прыг – и уже на листке. Сгустком пара плывёт, путешествует в составе тучи. Там весело: толкаются другие капли, сверкают молнии, гремит гром, и она – часть этого трам-тарарама. А потом – хоп! – и десантируется. Летит вниз, кувыркается, визжит от восторга и плюхается куда-нибудь.
– А голос?
– Хрустальный, конечно же! Тараторит, боится не успеть. Я позвала на озвучку пятилетнюю Аглаюшку. Голосок у неё чистый, родниковый, и она хорошо чувствует слова.
Тудым-сюдым и сердобольщина
Марья перестала теребить его волосы. Задумалась.
– Семь имён, семь характеров, – произнесла она, а потом взялась за его усы и начала подкручивать их на гусарский манер. – А суть одна: вода так любит землю, что готова безропотно, миллиарды миллиардов раз падать-испаряться, вверх-вниз…
– Тудым-сюдым! – улыбнулся он, жмурясь от удовольствия, как кот на солнцепёке.
Они притиснулись друг к другу крепче и замерли.
– Люблю тебя, Марьюшка.
– Люблю тебя, Андрюшик.
После блаженной паузы он не вытерпел:
– А его?
Марья потёрлась щекой о его мягкую бородку:
– Раньше я его любила. А тебя... жалела. Сейчас люблю тебя, а его жалею. Когда ты договорился с Нилом, что он заберёт нас с тобой, а Романов останется тут, меня так полоснуло по сердцу! Мы же трое на клеточном уровне перемешались. Мне так скверно стало на душе, прямо иудски. Романов тогда почувствовал себя осиротевшим. Брошенным. Но не сник, не ударился в пьянку, а набился на разговор с Нилом. Удивляюсь, как ему это удалось?! Вот же проныра! Пошустрее нас с тобой оказался.
Андрей запустил пальцы в её кудри, огладил ладонями её лицо, спину, пытаясь впитать побольше её тепла.
– Марья, брусничка, нет в жизни ничего беспросветнее, чем отдавать любимую женщину постылому сопернику. Пусть даже на полгода. Завтра он сцапает тебя. И всё во мне заранее переворачивается… Но мне его … жалко. А ему – меня. Вот такая между нами тремя сердобольщина...
Она закопошилась, сорвала травинку, пощекотала ему рот и лоб. Сказала задумчиво:
– Русская жалость не унижает, не наступает сапогом на горло. Она спасает. Потому что нашего человека нельзя понять, его можно только пожалеть. А пожалеть – значит признать: ты есть, ты важен. У нас жалеть означает не смотреть сверху, а присесть или прилечь рядом, в ту же яму, и взять чужую боль в своё сердце.
– Да, милая, русская любовь не кричит «я тебя хочу», а «как ты там без меня?». И не «ты мой», а «я твой, даже если уйдёшь».
– Ага. И «если упадёшь, я поймаю. Даже если сама падаю».
Андрей загрустил ещё пуще:
– Вот так и мы: пожалеем напоследок этот мир, который выстроили с таким трудом, с такой любовью... Наших детей и внуков пожалеем... и улетим. Только мы так умеем.
Марья шлёпнула его травинкой по носу:
– Потому что у нас жалость – не слабость. А сила, которая остаётся даже на пепелище. А мы оставляем детям и внукам цветущую планету.
Они помолчали, глядя в небо. Река текла. Ветер утюжил верхушки кедров. А где-то далеко, в другом крыле вселенной, Романов слушал их разговор, смотрел на те же звёзды, и душа его, и ладони горели. Он ждал утра, чтобы на законных основаниях сграбастать свою Марью.
А эти двое сидели на поваленном дереве, обнявшись, и сердобольщина грела их ровным, вечным, никому не понятным теплом.
Продолжение Глава 360
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется
Наталия Дашевская
