– Мам, Максим поживёт у нас. Временно. Пока квартиру не найдёт.
Временно. Это было четыре месяца назад.
Я работаю продавцом в строительном магазине. Двенадцать часов на ногах, смена через день. Прихожу домой – ноги гудят, спина не разгибается. Мне пятьдесят четыре. Двушка на Ленинском – моя. Тридцать лет здесь живу. Кредит выплатила семь лет назад, последний рубль помню до сих пор.
Алёне двадцать четыре. Работает администратором в салоне красоты. Живёт со мной – своей квартиры нет, снимать дорого. Я не против. Это же дочь.
Максиму двадцать семь. Кепка козырьком назад, Bluetooth-колонка в руке, как будто приросла. Работал вроде менеджером где-то. Вроде.
– Мам, ну пожалуйста. Ему из общаги выселяться надо. Максимум месяц.
Я посмотрела на Алёну. Она кусала губу. Всегда так делала, когда боялась отказа.
– Месяц, – сказала я. – Ровно месяц. И правила: тишина после одиннадцати, курение на улице, уборка за собой.
– Конечно, мам! Спасибо!
Максим занёс два пакета вещей и колонку. В первый вечер мы поужинали втроём. Он был вежливый, тихий. Помыл за собой тарелку. Я подумала – может, нормальный парень. Может, я зря переживала.
Через две недели всё изменилось.
Я пришла после смены в десять вечера. Двенадцать часов в зале. Ноги отёкшие, в висках стучит. Открываю дверь – музыка. Из колонки. Той самой, Bluetooth.
В зале – четыре человека. Максим, и трое парней, которых я не знала. На столе – пиво, чипсы, пицца из коробок. Коробки на полу. Крошки на диване. На моём диване.
– О, здрасте! – один из них махнул рукой.
Максим обернулся.
– Людмила Сергеевна, вы рано сегодня!
Рано. В десять вечера. После двенадцатичасовой смены.
– Максим, кто эти люди?
– Друзья зашли. Ненадолго.
Ненадолго – это до двух ночи. Я лежала в своей комнате, слушала хохот, стук стаканов, басы из колонки. Стена тонкая. Каждое слово слышно.
Утром на кухне – гора посуды. Пять тарелок, четыре кружки, сковородка с остатками яичницы. Пол липкий – кто-то пролил пиво.
Я убрала. Сама. Потому что Алёна уже ушла на работу, а Максим спал до часу дня.
Вечером поговорила с дочерью.
– Алёна, так нельзя. Вчера его друзья сидели до двух ночи. Я не спала.
– Мам, это один раз было.
– Один раз – ладно. Но пусть предупреждает. И до одиннадцати. Я же работаю.
– Хорошо, я скажу ему.
Она сказала. Наверное. Потому что в среду всё повторилось. И в пятницу. И в субботу.
Через месяц «один раз» превратилось в пять-шесть раз в неделю. Разные люди, одна и та же колонка, одна и та же музыка, один и тот же бардак.
Три пакета мусора каждый день. Я считала. Три пакета.
Я стала замечать вещи.
Мой халат – махровый, голубой, я купила его на свой день рождения – висел в ванной мокрый. Не на моём крючке, а на его. Он носил мой халат. Даже не спросил.
Мой шампунь – закончился за неделю. Я покупала большую бутылку, хватало на два месяца. За неделю.
Мои продукты. Я делала закупку в воскресенье. В среду холодильник пустой. Двенадцать яиц, пачка масла, батон, сыр, колбаса – всё. Ничего не осталось. Он и его друзья.
Я подсчитала. За месяц на продукты я тратила около пятнадцати тысяч. После переезда Максима стало двадцать шесть. Одиннадцать тысяч разницы. Каждый месяц.
Квитанция за ЖКХ выросла на четыре тысячи. Вода, свет. Они сидели ночами – свет горел, вода лилась, стиралка работала через день. Его вещи, его друзей – бывало, кто-то из них оставался ночевать и утром стирал свою футболку. В моей стиралке.
Ни рубля за четыре месяца Максим не заплатил. Ни за свет, ни за воду, ни за еду. Ноль. Я спросила Алёну.
– Он же ищет работу, мам.
– Четыре месяца ищет?
– Сейчас сложно с работой.
Сложно. Сидеть до трёх ночи с друзьями – не сложно. Искать работу – сложно.
Потом я услышала случайно. Максим разговаривал по телефону на балконе. Балконная дверь была приоткрыта.
– Да я два месяца назад уволился. Надоело. Начальник – идиот. Зачем мне это?
Два месяца назад. Уволился. Сам. Не сократили, не обанкротились – сам ушёл. И живёт в моей квартире бесплатно.
Вечером я дождалась, когда они сели ужинать. На мою еду, конечно. Курица, которую я купила и замариновала утром.
– Максим, – сказала я. – Вот квитанция за апрель. На четыре тысячи больше, чем обычно. И вот чек из магазина – двадцать шесть тысяч на продукты. Раньше было пятнадцать. Разница – одиннадцать тысяч. Вот за четыре месяца: сорок четыре тысячи на продукты и шестнадцать на коммуналку. Итого шестьдесят тысяч. Это только то, что я могу посчитать.
Максим поднял глаза от тарелки. Прожевал.
– Людмила Сергеевна, я же не специально. Скоро найду работу, рассчитаемся.
– Когда скоро?
– Ну, скоро. Расслабьтесь. Всё будет.
Расслабьтесь. Я двенадцать часов стою на ногах. Прихожу в загаженную квартиру. Не сплю ночами. И мне говорят – расслабьтесь.
Алёна сидела, уткнувшись в тарелку. Губу кусала.
– Алёна, ты слышала?
– Мам, я за него доплачу. Не переживай.
– Ты за него доплатишь. Из своей зарплаты. Ты – администратор, тридцать восемь тысяч в месяц. И ты будешь кормить здорового мужика двадцати семи лет?
– Мам!
– Что – мам? Что – мам?!
Максим встал. Забрал тарелку. Ушёл в комнату. Через минуту оттуда заиграла колонка.
Я стояла на кухне и чувствовала, как скулы сводит от злости. Шестьдесят тысяч. За четыре месяца. Даром.
После ужина я поставила замок на дверь своей комнаты. Врезной, с ключом. Сама поставила – я умею, не первый раз.
Алёна увидела.
– Мам, ты чего?
– Чтобы никто не заходил.
– Ты что, нам не доверяешь?
Я не ответила. Заперла дверь и легла спать. Под музыку из колонки. В два часа ночи.
В мае подошла соседка снизу. Валентина Петровна, шестьдесят восемь лет, живёт одна.
– Людмила, я написала жалобу в управляющую компанию. Извини. Но я не сплю уже три месяца. Каждую ночь – топот, музыка, голоса. Мне давление поднимается.
Мне стало стыдно. Впервые за четыре месяца я покраснела. Перед чужой женщиной. За свою квартиру.
– Валентина Петровна, я разберусь. Простите.
– Людочка, я же понимаю. Это не ты. Но если не прекратится – я в полицию.
Полицию. В мою квартиру. Из-за чужого мужика в кепке.
Я поднялась домой. Максима не было – ушёл куда-то. Алёна сидела на кухне, пила чай.
– Алёна, соседка написала жалобу. Если не прекратится – вызовет полицию.
– Мам, она преувеличивает.
– Преувеличивает? Я сама не сплю четыре месяца! Я на работе засыпаю стоя! Мне начальник уже замечание сделал!
Алёна поставила чашку.
– Ну и что ты предлагаешь?
– Или он соблюдает правила – никаких гостей после девяти, никакой музыки, платит за себя – или он уходит.
– Мам, ты не можешь его выгнать. Я его люблю.
– Я не выгоняю. Я ставлю условия. Мои условия, в моей квартире.
Вечером Алёна поговорила с Максимом. Я слышала через стену.
– Макс, мама просит потише.
– Потише? Я и так потише. Что ей надо вообще? Это и мой дом теперь.
Мой дом. Его дом. Четыре месяца живёт – и уже его дом. Ни рубля не заплатил – и его дом. Ни гвоздя не забил, ни лампочку не поменял – и его дом.
Я лежала в своей комнате, за замком, и считала удары сердца. Много. Быстро.
Следующие две недели ничего не изменилось. Гости приходили. Колонка играла. Мусор копился. Только Максим стал наглее – здоровался через раз, ел молча, посуду не мыл демонстративно.
А Алёна ходила между нами. Круги под глазами стали темнее. Губу прокусила до ранки.
Шестого июня я отработала двенадцатичасовую смену. Пятница. Жара тридцать один градус. В магазине кондиционер сломался. Я стояла весь день в духоте, разгружала поддоны с плиткой. Домой ехала в автобусе – сесть негде, стояла ещё сорок минут.
Подошла к подъезду. Окна моей квартиры – нараспашку. Музыка слышна с улицы. Басы.
Я поднялась. Открыла дверь.
Восемь человек. Восемь. В моей двушке. Максим и семеро его друзей. Парни, девушки. На кухне – бутылки. Пиво, водка, что-то ещё. Стол заставлен полностью. В зале – сдвинутый диван, кто-то танцует. Колонка на полную.
На полу – пятно. Бордовое. Вино. На моём паркете, который я перестилала два года назад за сорок тысяч.
Я прошла в коридор. Дверь моей комнаты – открыта. Замок – выломан. Язычок торчит. Внутри на кровати сидели двое, парень и девушка. Пили из моих чашек. На моей кровати. На моём покрывале – след от стакана.
Я остановилась в дверном проёме. Руки сжались. Пальцы побелели.
Четыре месяца. Сто двадцать дней. Бессонные ночи. Шестьдесят тысяч рублей. Жалоба от соседей. Замок, который выломали. Мой халат, мой шампунь, мои продукты, моя кровать.
Я развернулась. Прошла в коридор. Открыла щиток на лестничной площадке. Выключила автомат. Свет погас. Музыка оборвалась.
– Эй! Что за фигня?! – крики из квартиры.
Я вошла обратно. В темноте – только свет из окна. Лица белые, удивлённые.
– Вечеринка окончена, – сказала я. – Все на выход. Сейчас.
– Людмила Сергеевна, вы чего? – Максим стоял с бутылкой в руке. Кепка набок.
Я прошла мимо него в комнату Алёны. Вытащила из-под кровати его сумку. Ту самую, с которой он приехал четыре месяца назад. Открыла шкаф. Начала складывать его вещи. Футболки, джинсы, кроссовки. Бросала в сумку, не складывая.
– Вы что делаете?! – Максим появился в дверях.
– Собираю твои вещи.
– Вы не имеете права!
– Это моя квартира. Имею.
Алёна выбежала из кухни.
– Мам! Мам, остановись!
Я застегнула сумку. Вытащила в коридор. Поставила у входной двери. Рядом положила колонку. Ту самую.
– Это моя квартира, – я говорила спокойно. Так спокойно, что сама удивилась. – Тридцать лет я здесь живу. Я за неё платила. Я её ремонтировала. Ты не заплатил ни рубля за четыре месяца. Ты съел моих продуктов на сорок четыре тысячи. Ты сжёг электричества на шестнадцать. Ты выломал замок на моей двери. Ты пустил чужих людей на мою кровать.
Друзья Максима стояли молча. Смотрели в пол.
– Алёна, – я повернулась к дочери. – Ты можешь остаться. Это твой дом. Всегда. Но он, – я показала на сумку у двери, – здесь больше не живёт.
– Мам, ты не можешь так! При всех!
– При всех? А он при всех устраивает в моём доме бардак. Каждый день. Четыре месяца. При всех.
Максим схватил сумку.
– Поехали, Алён. Я не буду это терпеть.
Алёна стояла посреди коридора. Глаза мокрые. Губа прокушена.
Она посмотрела на меня. Потом на него.
И пошла за ним.
Дверь хлопнула.
Я стояла в тёмном коридоре. Свет же выключен. Тихо. Впервые за четыре месяца – тихо.
Я пошла на площадку, включила автомат. Свет вспыхнул. Квартира – как после погрома. Бутылки, крошки, пятно на полу.
Я взяла ведро. Тряпку. И начала мыть.
Два часа.
Потом приняла душ. Легла в свою кровать. Сняла покрывало со следом – постелила чистое.
Закрыла глаза.
Тишина.
Прошёл месяц.
Алёна ушла с ним. Живут у его матери. Трёшка в Бирюлёво, мать Максима, его младший брат и теперь ещё они.
Дочь звонит раз в неделю. Разговоры короткие, сухие. Говорит, что я её опозорила. Что выбросила его вещи при друзьях. Что Максим до сих пор вспоминает и не может простить.
Не может простить. Он. Мне.
Соседка Валентина Петровна принесла пирог. Сказала: «Спасибо, Людочка. Я наконец-то сплю».
Я тоже сплю. Впервые за четыре месяца. Без музыки, без хохота, без топота. В чистой квартире, где пахнет моим шампунем и висит мой халат на моём крючке.
Иногда достаю телефон, смотрю на последнее сообщение от Алёны: «Ты выбрала квартиру, а не меня».
Я не выбирала квартиру. Я выбрала себя. Но разве она это поймёт?
Надо было решить по-другому? Поговорить наедине, без этого цирка с чемоданом и щитком? Или я правильно сделала, что выставила его при всех?