— Я же просила вас, не привечать моего старика, — сказала Тамара Петровна, уперев руки в бока.
Соседка Марина застыла на лестничной площадке с пакетом в руках. В пакете звякнули баночки.
— В смысле? — не поняла она. — Я… ему суп принесла. Он же один целый день сидит.
Дверь в квартиру напротив была приоткрыта. За ней, на стуле в коридоре, виднелась фигура Ивана Андреевича — того самого «старика», семьдесят восемь лет, бывший инженер. Седые волосы, очки на носу, старый свитер. Он смущённо кашлянул.
— Тамар, ну чего ты… — начал он.
— Молчи, Ваня, — отрезала жена, не оборачиваясь. — Тут бабам надо объяснить.
Марину накрыло смесью стыда и злости.
— Тамара Петровна, — осторожно сказала она, — я не «баба». Я соседка. И никакого вашего Ваню не «привечаю». Просто вы просили вчера хлеб купить, я заодно суп сварила, ему отнесла. Что тут такого?
— А то, что я вас по‑хорошему просила, — голос Тамары дрогнул, но стала ещё жёстче, — не бегать к нему, как к ребёнку. Он у меня не сирота. Не надо его подкармливать, жалеть и уговаривать. Вы не знаете, какой он у меня.
Марина хотела было ответить, что как раз знает — старик всегда вежлив, помогал сумки донести, с мальчишками во дворе в шахматы играл. Но Иван Андреевич подал знак рукой: мол, не связывайся.
— Я ему суп принесла, потому что вы сами вчера говорили, что ложитесь в больницу на обследование, — напомнила Марина. — Я предложила: «Если что, загляну». Вы сказали: «Ну загляните». Я заглянула. Всё.
Тамара вздохнула, облокотилась о косяк.
— Вчера сказала, потому что уже лежала с температурой и давлением, — буркнула. — Не до разъяснений было. Но сейчас у меня сто сорок на девяносто, голова не трещит, могу и сказать. Сколько я таких уже видела… — она махнула рукой в сторону двора. — Вы его хлебом‑солью, а он потом вам душу наизнанку. Жаловаться начнёт: «меня дома не кормят, со мной не разговаривают, я один‑одинёшенек». И пошло, и поехало. А вы слушаете, жалеете. И через месяц по всему подъезду: «бедный Иван Андреевич, с какой стервой живёт».
Марина вспыхнула:
— Я так не…
— Может, вы — и нет, — перебила её Тамара. — А остальные? А соседка с третьего, которая два года назад так же «по‑соседски» супчики носила? А потом мой старик у неё на кухне часами сидел, мне в глаза говорил: «У Маши хоть поговорить можно, а ты вечно недовольная». А Маша мне в лифте глазами хлопает: «Да что вы, Тамара Петровна, мы просто чай пьём, он у нас так отдыхает от вашей строгости». Знаю я это «просто».
Марина на секунду представила: её собственный муж сидит у чужой женщины на кухне, ест её суп и жалуется на «строгую» жену. Стало неуютно.
— Но Иван Андреевич… — начала она, — он же… старый уже.
— Старый — не значит святой, — резко сказала Тамара. — Ему сколько лет ни дай, язык у него работает прекрасно. Он всю жизнь женщин находил, которые его пожалеют. В двадцать, в сорок, в шестьдесят. Чуть что — сразу «меня не понимают», «меня не ценят». Теперь вот в семьдесят восемь нашёл бы, не была бы я рядом. — Она посмотрела Марине в глаза. — Вы меня простите, но я лучше буду плохой бабой в чужих разговорах, чем снова смотреть, как мой старик чужим девкам душу вываливает.
Иван Андреевич тихо кашлянул.
— Тамар, ты перегибаешь, — сказал он. — Марина тут ни при чём. Она добрая. Просто помогла.
— Добрая… — усмехнулась жена. — Все добрые, пока в чужую жизнь нос суют. — Она перевела взгляд на Марину. — Я вам не враг, Марина. И вам спасибо за суп. Реально спасибо. Я его Ване разогрею, не переживайте, без ваших рук справлюсь. Но давайте договоримся: если надо будет — я сама попрошу. Я умею. А вы моего старика, пожалуйста, не привечайте. Ни чаем, ни разговорами. Он впечатлительный у меня.
Марина почувствовала, как обида потихоньку уступает место пониманию. В голосе Тамары, под раздражением, звучала банальная стариковская ревность — та самая, о которой пишут в историях: люди вместе по полвека, но всё равно ревнуют «до смерти».
— Хорошо, — сказала Марина. — Раз вы так просите, я… не буду сама приходить. Но если вам станет плохо, вы всё равно звоните. Я рядом. И суп, кстати, оставьте, — она протянула пакет. — Это — без привечания. Это — по‑соседски.
Тамара глянула на пакет, на мужа, на Марину. Вздохнула.
— Ладно, — буркнула. — По‑соседски — можно. По‑сердечному — не надо. У нас своих сердечных хватает.
Она забрала пакет, дверь чуть шире распахнула, впуская запах еды. Иван Андреевич виновато улыбнулся Марине:
— Не обижайтесь на неё. Она по‑своему любит. Только страшно ей. Что её место кто‑нибудь займет.
Марина пожала плечами:
— Скажете ей, что никто её место не трогает, — ответила. — Я домой — к своему старику. Он у меня тоже впечатлительный.
Поднимаясь по лестнице, Марина думала: иногда фраза «я же просила вас, не привечать моего старика» — не про злость, а про страх потерять того, с кем прожито полжизни. И, пожалуй, в этом страхе куда больше любви, чем в чужих супчиках и жалостливых разговорах на кухне.