Говорят, что судьба — это характер. Но иногда судьба — это география, смешанная в равных пропорциях в твоей крови. Я выросла в Москве, в кросс-культурной семье, где мама — русская, а папа — чистокровный японец. В шесть лет меня, домашнюю девочку, не знавшую ни слова по-японски, отдали в школу при Посольстве Японии в Москве. Представьте: мир, где звуки не складываются в смыслы, а лица одноклассников транслируют холод. В этой среде чистота крови возведена в культ, и моя «полукровность» стала мишенью. Я выучила язык на слух, просто чтобы выжить, но своей так и не стала. Буллинг — жестокий учитель: он либо ломает, либо закаляет до блеска стали.
В седьмом классе я перешла в русскую школу, надеясь обрести «своих». Но и там я оказалась чужой, экзотическим элементом, не вписывающимся в стандарт. Долгое время я жила в мучительном разрыве: кто я? Масако, чье имя мне никогда не нравилось, или кто-то другой? Позже я официально сменила имя. Это был мой первый осознанный шаг к себе — право называться так, как звучит моя душа.
Мой путь к психологии не был прямой линией. Сначала была музыка — академический вокал, наследие дедушки Юры, музыканта, который верил в мой талант. Но в семье творческих личностей (мама училась в ГИТИСе и работала в Малом театре) к этой мечте отнеслись скептически. «Только не сцена», — таков был вердикт. Так я оказалась на филфаке МГУ. Филология дала мне базу, чувство слова и умение видеть структуру текста, но внутри зудело желание понять структуру человеческой боли.
Сразу после специалитета я поступила в магистратуру психфака МГУ на кафедру социальной психологии. Я искала ответы на вопросы о границах, о том, почему люди бывают так жестоки к «иным». Но жизнь совершила крутой вираж: переезд в Чехию, академический отпуск, из которого я не вернулась в стены университета, но вернулась в саму суть человеческих драм.
Моя личная жизнь долгое время напоминала каталог расстройств личности. Я как магнит притягивала абьюзеров. Менялись национальности, языки, декорации, но сценарий оставался прежним: подавление и боль.
Пражская сказка и тень преследователя
Среди этого мрака была лишь одна хрупкая, но настоящая сказка. Не история любви, а «встреча двух раненых сердец» в осенней Чехии. Мы читали Ремарка, и молодой человек с именем самого известного чешского певца сказал, что на смертном одре будет вспоминать наши шесть дней в «листопаде» (ноябре), наши интеллектуальные разговоры и мою «неповторимую красоту». Это была короткая сказка, напомнившая мне, что я — это не только объект для тирании, но и интеллект, и красота.
Шесть дней чистоты перед долгим погружением во тьму
Затем последовал новый круг ада с очередным преследователем, который не оставляет меня до сих пор.
Мой переезд в Чехию разделил жизнь на «до» и «после». Там завязался узел, который я распутываю до сих пор. Отец моего ребенка — человек с расстройством личности. Это была история о том, как страсть превращается в тюрьму. Он переехал за мной из Праги в Москву, но не ради любви, а ради обладания. Этот человек до сих пор не оставляет меня: угрозы, сталкинг, бесконечное преследование. Жить в состоянии вечной «осады» — это опыт, который выжигает все лишнее, оставляя только самую суть.
Нарцисс с дипломом, или история о том, как психолог выбрал роль палача
Казалось бы, после преследователя с расстройством личности я должна была научиться видеть хищников. Но судьба иронична. Моим следующим испытанием стал клинический психолог, руководитель. Человек, обладающий всеми знаниями о человеческой психике, использовал их как скальпель для манипуляций. Он был классическим нарциссом (НРЛ).
Самым страшным испытанием стала наша общая серьезная потеря. Для меня это был крах мира, для него — досадная помеха, которую он почти не заметил. Вместо какой-либо поддержки он всего лишь поменял свой статус в разделе о себе, написав: «Привык к неожиданностям». Этот месседж был адресован мне и был передан мне через общих знакомых. Цинизм высшей категории. Столкнуться с ледяным равнодушием профессионала в момент высшей уязвимости — это точка, после которой ты либо ломаешься, либо становишься неуязвимой. Я выбрала второе.
Но именно эта точка невозврата заставила меня применить все знания психологии к себе. Я окончательно вернулась в профессию. Теперь это не просто учеба и работа — это миссия.
Сегодня я точно знаю, кто я. Я— синтез двух культур, я — филолог, который чувствует подтексты, и психолог, который видит механизмы травмы. Я — «нежнейшая сталь» (так Ремарк называл свою красавицу Дитрих). Я вернулась к вокалу, отдавая дань дедушке и своей радости.
В этом тексте я открываюсь, потому что только через честность рождается настоящий профессионал. Мой опыт — это не просто шрамы, это моя квалификация.