Глава первая. Запах
Она задержалась на работе допоздна — начальник устроил летучку в шесть вечера, когда все уже мысленно были дома. Летучка, как всегда, превратилась в разнос: план не выполнен, показатели упали, клиенты недовольны. Сидели до половины восьмого, потом она еще полчаса переписывала отчет, который переписывала уже третий раз за неделю.
Вернулась Лида около девяти.
Уставшая, злая, с ноющей болью в пояснице от стула, на котором сидела последние двенадцать часов. В маршрутке кто-то наступил ей на ногу грязным сапогом, и теперь на новых туфлях, которые она купила две недели назад на распродаже, красовалось темное пятно. Она шла от остановки и мысленно перебирала, что скажет Игорю, когда он начнет ныть, что она опять поздно, а он с ребенком целый день, устал, между прочим.
Дома пахло жареной картошкой.
И еще чем-то.
Чем-то неуловимо знакомым. Сладким. Приторным.
Лида замерла в прихожей на секунду, принюхалась. Показалось. С работы голова кругом идет.
Сережа, ее семилетний сын, сидел за столом в кухне и сосредоточенно ковырял вилкой котлету. Котлета была магазинная, Лида сразу поняла — те, что в упаковке по три штуки, Игорь жарить умел только их. Отец, Игорь, читал новости в телефоне. Сидел в майке, расслабленный, даже не поднял головы на ее приход.
— Привет, орлы, — бросила Лида, стаскивая туфли в прихожей. Ноги гудели так, что хотелось их отрезать и поставить в холодильник. — Я с голоду помираю.
— Картошка есть, — буркнул Игорь, не отрываясь от экрана.
— Мам, а к нам сегодня тетя приходила, — сказал Сережа.
Обычным таким голосом. Как будто сообщил, что в магазине закончился хлеб или что по телевизору показывали мультики.
Лида замерла на секунду, снимая пальто. Рука застряла в рукаве. Внутри кольнуло. Глупость, ерунда, наверное. Подруга Игоря с работы, соседка снизу, мать Сережиного одноклассника. Много же вариантов.
— Да? — спросила она как можно беззаботнее, проходя на кухню. Пальто повесила криво, одна петля соскочила. — И кто же?
Игорь отложил телефон.
Резко так. Стукнул им по столу.
Взглянул на сына быстро, жестко. Сережа этого не заметил — он увлеченно размазывал картофельное пюре по тарелке, — но Лида заметила. Она вообще много чего замечала. Например, что муж не смотрит ей в глаза. Что правая бровь у него дергается — всегда так было, когда врал. Что футболка на нем свежая, не та, в которой он ходил с утра.
У нее внутри вдруг все похолодело.
— Теть Наташа, — ответил пацан, не поднимая головы.
— Какую картошку я не люблю? — спросил Игорь, отвлекаясь. — Сереж, помнишь, что мы вчера читали?
— Ты пюре не любишь, — буркнул сын, не врубаясь в подставу. — Ты говорил, что оно как сопли.
— Умница, — кивнул Игорь. — А тетя Наташа — это с работы. По работе приходила.
Лида стояла в проеме кухни, опершись рукой о косяк. Смотрела на мужа. Ждала.
— Какая Наташа? — спросила она. Спокойно. Ровно. — Игорек, какая Наташа? Я твоих Наташ не знаю. У вас в отделе вроде Галина Ивановна да две студентки.
— Да бухгалтерша наша, — Игорь пожал плечами. Слишком наигранно. Слишком широко. Руки на столе лежали, но пальцы сжимались в кулак и разжимались. — С центрального офиса. Наташа Ковалева. Я тебе о ней говорил. Зашла на пару минут, отчет подписать. Я же на больничном, она сама приехала, сказала, что срочно.
— Ясно, — кивнула Лида.
Села за стол. Есть расхотелось мгновенно. Картошка пахла теперь не картошкой, а тем самым сладким запахом. Чужим. Липким.
— Сереж, — спросила она как можно ласковее, — а какая тетя? В очках? Светленькая? С косичкой такой, мышиного цвета?
— Не-а, — мальчик мотнул головой, обрадовавшись, что мама заговорила нормально, не тем странным холодным голосом, каким она иногда разговаривала с отцом. — Она красивая. Волосы такие… длинные. Черные. И пахло от нее вкусно. Как в магазине, где мамина работа.
Лида перевела взгляд на мужа. Игорь снова уткнулся в телефон, но мышцы на скулах ходили ходуном, и шея покраснела. Он никогда так не реагировал на упоминание «бухгалтерши».
Никогда.
— Долго она была? — спросила Лида у сына.
— Ну... пока мультик не кончился, — Сережа показал ложкой на телевизор в зале, откуда доносились знакомые голоса. — Там Вжик гонялся за Рокфором, а потом она ушла. Я еще хотел спросить, будем ли ужинать, а она ушла.
Мультик шел двадцать минут. Двадцать минут, включая рекламу.
«Подписать отчет».
— А о чем вы говорили?
— Лида, ну хватит, — вдруг резко бросил Игорь. Голос сорвался на визг, он сам это услышал и сбавил тон: — Отстань от пацана. Я же объяснил: работа. Пришла, подписала, ушла. Чего ты докапываешься?
— Я не тебя спросила, — отрезала Лида.
Не повышая тона. Но так, что в воздухе повисла стеклянная тишина. Даже телевизор, казалось, зазвучал тише.
— Сереж?
Сын почувствовал напряжение. Он перестал жевать, переводил испуганные глаза с отца на мать. Ложка застыла в воздухе, с нее капало пюре прямо на скатерть. На новую скатерть, которую Лида купила на прошлой неделе в «Икее».
— Они... они на кухне сидели, — тихо сказал он. — А я в комнате играл. А потом папа дверь закрыл.
— Какую дверь? — голос Лиды сел до шепота.
— Кухонную. Сказал, чтоб я не мешал, взрослые разговаривают. А тетя смеялась. Я слышал, она смеялась, а потом папа что-то сказал, и она засмеялась громче.
Игорь резко встал. Стул с грохотом отъехал назад, ударился о стену, оставив на обоях черный след.
— Хватит допрос устраивать! — рявкнул он. — Ребенка пугаешь! Ты посмотри на него, он же трясется уже!
Сережа и правда побледнел. Сидел, вжав голову в плечи, и смотрел на родителей так, как смотрят дети, когда родители начинают орать. Как на чужих, страшных людей.
— Не ори, — тихо сказала Лида. — На него не ори.
— А ты не доводи!
— Я сказала: не ори на ребенка.
Она сидела неподвижно. Смотрела на мужа и видела, как он мечется взглядом по сторонам — по стенам, по потолку, по тарелке с недоеденной котлетой, по своим рукам, — лишь бы не встречаться с ней глазами. Это был не взгляд человека, которого незаслуженно обвиняют. Это был взгляд зверя, который ищет путь к отступлению. К норе, в которую можно забиться и переждать опасность.
Лида знала этот взгляд.
Семь лет назад, когда они только начинали встречаться, Игорь смотрел так на нее, когда врал, что не курит. Когда врал, что задержался у друга. Когда врал, что у него нет долгов.
Она думала, он перерос. Изменился.
Дура.
— Игорь, — сказала она спокойно. — Сережа, иди в свою комнату, поиграй пока.
— Но я еще не доел...
— Иди, я сказала.
Сын выскользнул из-за стола и убежал, радуясь, что его отпустили с поля боя. Дверь в его комнату захлопнулась. Телевизор в зале продолжал работать, но звук оттуда доносился приглушенный — Сережа, наверное, сделал тише, чтобы подслушивать.
Они остались вдвоем.
На кухне повисла такая тишина, что было слышно, как гудит холодильник, как капает вода из крана, как тикают настенные часы, которые Лида купила пять лет назад на рынке за смешные деньги. Часы показывали половину десятого.
— Ну? — Лида скрестила руки на груди.
— Что «ну»? — огрызнулся Игорь. — Ты как следователь прямо. Я тебе русским языком сказал: пришла баба с работы, подписала бумаги и ушла. Ты мне не веришь?
— Верю.
— А чего тогда...
— Верю, что ты мне сейчас врешь. И врешь плохо. И это обидно даже не потому, что ты врешь, а потому что даже врать толком не научился за семь лет.
Он дернулся, как от пощечины.
— Ты... ты...
— Что я? Я параноик? Я истеричка? Я пилю тебе мозг? Давай, скажи. Я все эти слова уже слышала. От тебя же и слышала. Два года назад, когда ты пропадал с друзьями, а я сидела с Сережей, у которого была температура сорок. Помнишь? Я тогда тоже была истеричка.
— При чем тут это?
— При том, что узор один и тот же. Ты сначала делаешь, что хочешь, а потом, когда я предъявляю, ты орешь и переводишь стрелки. Классика. В учебниках по психологии такие случаи разбирают.
Игорь побагровел. Сжал кулаки, шагнул к ней.
— Ты кого учишь? Ты кто вообще такая, чтобы меня учить? Я работаю, я деньги приношу, я с ребенком сижу, пока ты на своей работе...
— Стоп, — оборвала Лида. — Работаешь? Ты на больничном. Третий месяц. Ты деньги приносишь? Две недели назад ты последний раз принес пять тысяч, сказал, что премию дали. Я потом зашла в магазин и поняла, что на эти пять тысяч мы можем купить только еду на неделю и все. Никаких новых штанов Сереже, никаких мне сапог, хотя мои порвались еще в октябре.
— А твоя работа?
— А моя работа — это двадцать тысяч в месяц, Игорек. Двадцать. Из них десять уходит на коммуналку и кредит, который мы взяли на твою машину. Которая сейчас стоит во дворе и гниет, потому что у нас нет денег ее чинить.
— Не надо было брать кредит, если денег нет!
— Это ты так сказал, когда брали. Ты сказал: «Я раскручусь, я найду, я все отдам». Где? Где твои обещания?
Он заткнулся. Отвернулся к окну. За окном было темно, только фонарь во дворе горел тусклым желтым светом. Игорь смотрел в эту темноту, и Лида видела его отражение в стекле — злое, растерянное, чужое.
— Ладно, — сказала она тихо. — С бумагами ясно. А кофе?
— Что кофе?
— Она пила кофе?
Пауза. Секунда. Две. Три.
— Ну да. Пили кофе. И что?
Лида медленно встала. Обошла стол. Подошла к раковине. Открыла мойку.
Там, в раковине, стояла одна чашка.
Синяя. С золотым ободком. Ее любимая. Та, что ей мама подарила на день рождения три года назад. Игорь пил всегда из большой белой кружки, из которой сейчас торчала ложка с остатками растворимого кофе.
— Вы пили из одной чашки? — спросила Лида, глядя на эту одинокую синюю посудину. Голос ее дрогнул, но она сдержалась. — Или ты после нее не помыл?
Игорь молчал.
Смотрел в окно. Молчал.
— Игорь.
— Я не помню, — наконец выдавил он. — Выпил и помыл. Наверное.
— Наверное?
— Ну да. Выпили, она ушла, я помыл.
— А сигареты?
— Что сигареты?
Лида подошла к мужу близко. Встала прямо за его спиной. Вдохнула.
От него пахло его обычным одеколоном — дешевым, «консул», который он покупал в ларьке у дома. Пахло табаком — хотя он бросил, бросал, клялся, что бросил. И еще чем-то.
Тем самым сладким запахом, который она уловила при входе.
Запах прилип к его футболке, въелся в кожу, смешался с его собственным запахом пота и дешевого мыла. Запах дешевых цветочных духов, купленных, наверное, в переходе. Слишком приторный. Слишком навязчивый. Такими духами обычно пользуются или молоденькие девчонки, которые еще не понимают, что меньше — значит лучше, или женщины определенного типа, которые думают, что мужики любят, когда от бабы разит, как из парфюмерного магазина.
— От тебя разит духами, этой Наташи, — сказала Лида спокойно. — Иди в душ.
Игорь дернулся, резко развернулся, попытался отстраниться, отодвинуться, уйти от ее взгляда.
— Ты с ума сошла? Нюхаешь меня, как собака, как овчарка какая-то...
— А ты ведешь себя как кобель, — в тон ему ответила Лида.
Голос ее дрогнул, но только на мгновение. Она взяла себя в руки. Научилась за эти семь лет. Сначала, когда он только начинал свои загулы, она плакала. Потом кричала. Потом била посуду. Потом поняла, что бесполезно. Теперь она просто говорила. Ровно. Холодно. И это било сильнее любых истерик.
— Ты закрылся с ней на кухне, пока я горбачусь на работе. Вы пили кофе из моей чашки. Ты проветривал, чтобы я не учуяла дым, но забыл, что от тебя самого разит ее дешевыми духами за сто рублей. И ты смеешь мне говорить про паранойю?
— Ничего не было! — рявкнул он.
Рявкнул, но в голосе проскочили визгливые нотки. Так кричат, когда уже поняли, что попались, но надеются додавить, переорать, запугать.
— Мы просто разговаривали!
— О чем? Об отчетах? Смеялись над зарплатой с кредитом? И она так смеялась, что Сережа из комнаты слышал?
— Мы... она рассказывала анекдот...
— Анекдот, — кивнула Лида. — Понятно.
Она подошла к мусорному ведру, стоящему под раковиной. Открыла крышку.
Сверху, на огрызках и картофельных очистках, на скомканных салфетках и пустой пачке из-под молока, лежал смятый сигаретный окурок. С губной помадой. Ярко-красной. Почти кровавой. Такой красной, что в полумраке кухни она казалась черной.
Лида достала его двумя пальцами. Брезгливо. Держа перед собой, как улику, как вещественное доказательство, которое в детективах всегда кладут в целлофановый пакетик.
— Игорек, — сказала она тихо, почти ласково. — Ты же бросил курить полгода назад. Помнишь? Ты клялся, что больше никогда. Ты говорил, что ради моего здоровья и здоровья Сережи. Ты даже пластыри покупал, дорогие, немецкие. Я еще удивилась, откуда деньги.
Он смотрел на этот окурок.
И лицо его медленно наливалось краской. Сначала шея. Потом щеки. Потом лоб. Он стал пунцовым, как рак. Как свекла. Как человек, которого поймали с поличным и некуда бежать.
— Это... это она курила, — выдавил он. Голос сел, осип. — Я ей разрешил, ну открыл форточку, она попросила, я не мог же ей отказать, она гость...
— А пепельница? — спросила Лида. — Куда она стряхивала? Ты же терпеть не можешь, когда в раковину стряхивают. Ты всегда орешь, если мимо пепельницы, когда свекровь приезжает и курит на кухне.
Игорь моргнул.
— Она... она в окно стряхивала.
— В окно? На пятом этаже? Чтобы пепел разлетелся и соседям снизу на балкон? И ты, такой воспитанный, такой правильный, ей позволил?
Он молчал.
Стоял и молчал, смотрел в пол, и Лида вдруг поняла, что больше не злится. Совсем. Злость прошла, испарилась, ушла куда-то. Осталась только усталость. Бесконечная, тяжелая усталость, от которой болит каждая косточка, каждая клеточка тела.
— Ага, — кивнула она. — И пока ты открывал форточку, она, видимо, успела обслюнявить твой член.
Игорь дернулся, как от удара током.
— Ах ты скотина! — заорал он. — Ты... ты...
Он рванул к ней. Замахнулся.
Рука взлетела в воздух, готовая обрушиться, ударить, наказать за правду, за унижение, за то, что она посмела сказать это вслух.
Лида не отшатнулась.
Она стояла и смотрела ему прямо в глаза. Холодно, спокойно, с какой-то даже брезгливой жалостью. Как смотрят на нашкодившего щенка, который нагадил в тапки, а теперь рычит и скалится, делая вид, что он злой и страшный.
Его рука замерла в воздухе.
Не ударил. Не посмел.
Секунда. Две. Три. Рука дрожала, но опускалась медленно, словно он боролся с собой, с желанием ударить, с привычкой решать вопросы кулаками.
— Ударь, — предложила Лида. Тихо. — Только добавь к измене еще и статью. Легче станет? Посидишь пятнадцать суток, подумаешь о жизни. А мы с Сережей пока поживем у мамы. Ему, кстати, в школе скажут, что папа — козел и рукоприкладчик. Хорошо?
Он опустил руку.
Сел на табуретку. Тяжело, грузно, как старик. Схватился за голову руками, сжал виски, зажмурился.
— Лид, прости... — забормотал он. — Само вышло, она сама пришла, я не хотел... Мы выпили немного, она набиваться стала, я дурак, старый дурак, прости...
— Заткнись, — оборвала его Лида.
Она выкинула окурок обратно в ведро. Вытерла пальцы салфеткой, тщательно, словно прикоснулась к чему-то мерзкому, заразному. Салфетку тоже выкинула.
— Сережа, иди сюда.
Сын выглянул из комнаты.
Бледный. С круглыми от страха глазами. В руках он сжимал плюшевого зайца, с которым спал с трех лет. Заяц был старый, вытертый, с оторванным ухом — Лида все собиралась пришить, но руки не доходили.
— Вы чего кричали? — спросил он шепотом.
— Ничего, сынок. Одевайся. Мы уходим.
— Куда? — пискнул Сережа.
— К бабушке. Собери рюкзак. Возьми зайца, сменку, зубную щетку. Живо.
— Лида, не глупи! — Игорь вскочил. — Куда ты на ночь глядя? На улице темно, маршрутки уже не ходят, как ты поедешь? Давай поговорим нормально, по-человечески, сядем и поговорим...
— Мы всё уже поговорили.
Она натягивала пальто. Руки тряслись, пуговицы не слушались, но голос звучал ровно, как диктор в новостях, как автоответчик, как робот.
— Когда решишь, с кем ты хочешь жить — с бухгалтершей, которая курит в форточку и пахнет борделем, или с семьей, — позвони. Но пока ты будешь решать, мы с сыном здесь не останемся. Я не хочу, чтобы он рос и учился у отца врать. И смотреть, как отец замахивается на мать.
— Я не замахивался! Я просто...
— Ты замахнулся. Я видела. И он, между прочим, тоже, — Лида кивнула в сторону комнаты, откуда доносились звуки сборов. — Дверь была открыта. Он всё видел.
Игорь оглянулся. В прихожую вышел Сережа — уже в куртке поверх пижамы, с рюкзаком за спиной, с зайцем под мышкой. Смотрел на отца. Не зло, не испуганно — просто смотрел. Как на чужого.
— Пап, — сказал он тихо. — А ты правда с той тетей целовался?
У Игоря отвисла челюсть.
— Что? С чего ты взял?
— Я видел, — пожал плечами Сережа. — Когда чайник включал. Вы на кухне стояли, и ты ее целовал. Я подумал, что это мама пришла, а это не мама была. Я испугался и убежал.
Лида закрыла глаза.
На секунду.
Вдохнула. Выдохнула.
Когда открыла, в глазах было пусто.
— Собирайся, сынок. Мы уходим.
— Лида! — заорал Игорь. — Да ни хрена же не было! Я не целовал! Он маленький, он перепутал! Он мог подумать что угодно! Лида!
Она остановилась в дверях.
Держала за руку Сережу. Стояла на пороге квартиры, которую они снимали уже три года, которую обставляли по кирпичику, в которой каждый угол был своим, родным, выстраданным.
Повернулась.
Посмотрела на мужа.
— Знаешь, Игорь, — сказала она. — Было или не было — теперь неважно. Важно, что после работы, где я вкалываю как лошадь, где меня имеет начальник за то, что я не выполнила план, где я ноги теряю за эти копейки, — я должна прийти в дом, который пахнет чужой бабой. Где мой ребенок видел, как его отец обжимается с какой-то шмарой. Где муж сначала врет, потом орет, потом замахивается. И врать при этом ты умеешь отвратительно. Так что, даже если у вас ничего не было, ты этого хотел. Ты ее привел. Ты с ней закрылся. Ты ей позволил курить на моей кухне. А мне этого не надо.
— Лида, пожалуйста...
— Не надо, — повторила она. — Я устала. Слышишь? Устала. Семь лет я устаю. Семь лет я тяну, тащу, терплю, прощаю. Больше не могу. Не сегодня.
Она захлопнула дверь.
Замок щелкнул громко, как выстрел.
Глава вторая. Ночь
В подъезде было темно и холодно.
Лампочка на лестничной клетке перегорела еще неделю назад, а Игорь все обещал поменять и не поменял. Лида спускалась, держась за перила одной рукой, другой сжимая ладошку Сережи. Сын молчал, только шаркал ногами по ступенькам и иногда всхлипывал.
— Мам, а мы правда к бабушке? — спросил он шепотом, когда вышли на улицу.
— Правда, сынок.
— А папа придет?
Ночь была холодная, ноябрьская. Ветер гнал по асфальту сухие листья, которые никто не убирал. Фонарь во дворе мигал — то горел, то гас, то горел снова. На качелях во дворе сидели какие-то подростки, пили пиво и громко смеялись.
Лида помолчала.
— Не знаю, Сереж. Честно — не знаю.
— А мы к нему вернемся?
— Не знаю, родной. Давай пока просто дойдем до остановки. Хорошо?
— Холодно, — пожаловался сын.
— Сейчас согреемся. Пойдем быстрее.
Они пошли к остановке. Мимо пятиэтажек, мимо закрытых магазинов, мимо гаражей, за которыми вечно собирались бомжи и собаки. Сережа прижимался к матери, мелко дрожал. Куртка у него была легкая, осенняя, а на улице уже подмораживало.
На остановке никого не было.
Только обрывки газет на скамейке да пустая бутылка из-под пива под ногами.
— Маршрутки уже не ходят, — сказала Лида вслух. — Придется такси вызывать. А у меня на карте триста рублей.
— А папа даст?
— Не надо у папы ничего просить.
Она достала телефон. Экран горел тускло — батарейка была на исходе. За весь день не успела зарядить. Открыла приложение такси, ввела адрес. Поездка до мамы стоила четыреста пятьдесят.
Четыреста пятьдесят рублей.
На карте — триста двенадцать.
— Твою ж дивизию, — выдохнула Лида.
— Мам, ты ругаешься.
— Прости, сынок.
Она стояла и смотрела на телефон. Думала. Можно позвонить маме, чтобы мама вызвала такси и встретила. Но мама спит уже, мама на снотворном, маму будить нельзя — у нее давление.
Можно вернуться.
Попросить у Игоря.
Унизиться.
— Мам, смотри, — дернул ее Сережа за руку.
Она подняла голову.
Из-за угла выворачивала маршрутка. Старая, раздолбанная, с погашенными фарами, но маршрутка. Шла почти пустая.
Лида замахала рукой.
Маршрутка остановилась. Дверь открылась с противным скрежетом.
— До Чкаловской? — спросила Лида.
— Садись, — буркнул водитель, пожилой таджик с усталыми глазами. — Сто пятьдесят.
У Лиды отлегло от сердца.
Они залезли в теплый салон. Сережа сразу прижался к окну, замер. Маршрутка тронулась, поехала по пустым ночным улицам. За окном мелькали закрытые ларьки, спящие дома, редкие прохожие, спешащие по своим делам.
— Мам, — тихо спросил Сережа. — А та тетя злая?
— Какая тетя?
— Ну, которая приходила.
— Нет, сынок. Не злая. Глупая просто.
— А почему папа с ней целовался, если она глупая?
Лида закрыла глаза. Прислонилась головой к холодному стеклу.
— Не знаю, Сереж. Мужчины иногда делают глупости. Давай спать. Приедем — разбужу.
— Я не хочу спать.
— А ты закрой глаза и просто посиди.
Сын послушно закрыл. Но руку из ее руки не выпустил.
Маршрутка неслась по ночному городу, и Лида смотрела в окно на огни, на витрины, на редкие машины. Думала о том, что будет завтра. Что скажет маме. Что скажет на работе. Что скажет Сереже, если он спросит еще что-нибудь.
Ничего не придумала.
Просто сидела и смотрела.
Глава третья. Мама
Мать открыла не сразу.
Сначала долго гремела цепочкой, потом крикнула из-за двери: «Кто?», потом еще минуту возилась с замком.
— Лида? — она стояла на пороге в старом халате, с бигуди на голове, с лицом заспанным и испуганным. — Ты чего? Сережа? Что случилось?
— Мам, пусти. Потом расскажу.
Мать посторонилась. Они зашли в маленькую прихожую, пропахшую валерьянкой и старыми вещами. Сережа сразу прошмыгнул в комнату, где стоял раскладной диван, на котором он спал, когда они оставались у бабушки.
— Есть хотите? — спросила мать, закрывая дверь. — У меня суп есть, котлеты...
— Не надо, мам. Мы ели.
— А чего приехали? Посреди ночи? Лида, на тебе лица нет. Что опять?
Лида села на табуретку в прихожей. Сняла туфли. Пошевелила замерзшими пальцами. Посмотрела на мать.
— Игорь мне изменил.
Мать охнула. Села напротив, на пуфик, схватилась за сердце.
— Господи... Ты уверена? Может, показалось? Может, ошибка?
— Сережа видел.
Мать побледнела.
— Как видел? Что видел?
— Целовались. На кухне. Пока я на работе была.
— Господи Иисусе... — мать перекрестилась. — А он что?
— Врет. Говорит, ничего не было. Но от него духами ее разило, и окурок в мусорке с помадой.
— С помадой? — переспросила мать. — Господи, Лида, господи... А ты?
— А что я? Я ушла.
— Правильно, — мать кивнула, но в голосе не было уверенности. — Правильно сделала. Пусть знает. Пусть подумает. Мужики, они как собаки: покажешь слабину — сядут на голову.
— Мам, я спать хочу. Завтра поговорим.
— Иди, иди, дочка. Я Сережу уложу.
Лида прошла в комнату. Сын уже лежал на диване, укрытый старым бабушкиным пледом. Зайца прижимал к себе. Глаза были открыты.
— Мам, а мы долго тут будем?
— Не знаю, сынок.
— А папа придет за нами?
— Спи.
— Он же не знает, где мы.
— Знает. Я ему потом позвоню.
— А когда потом?
— Завтра. Спи, я сказала.
Сережа вздохнул, повозился, закрыл глаза. Лида легла рядом, поверх пледа, даже не раздеваясь. Смотрела в потолок. На потолке была трещина — старая, еще с прошлого года, когда соседи сверху заливали. Мать все собиралась сделать ремонт, да руки не доходили.
Телефон пиликнул. Сообщение от Игоря: «Лида, прости. Дурак. Давай поговорим».
Она не ответила.
Выключила звук, положила телефон на тумбочку экраном вниз.
Закрыла глаза.
Спать не хотелось. Хотелось провалиться, исчезнуть, проснуться и понять, что это был сон. Что она сейчас откроет глаза, а рядом Сережа в своей кроватке, а на кухне Игорь жарит яичницу и орет, чтобы вставали, а за окном солнце и выходной.
Но за окном была ночь.
И пахло здесь не картошкой, а валерьянкой.
И рядом не было Игоря.
И никогда больше не будет.
Она вдруг поняла это так ясно, так отчетливо, что захотелось завыть. Но она не завыла. Просто лежала и смотрела в трещину на потолке, пока за окном не начало светать.
Глава четвертая. Утро
Утром пришла мама Лиды.
— Вставай, — загремела она с порога, включая свет. — Я чай поставила. Иди есть.
Лида села на диване. Сережа рядом заворочался, засопел, натянул одеяло на голову.
— Пусть спит, — сказала мать. — В школу сегодня не пойдет, я позвоню, скажу, что заболел. Нечего ему там сейчас делать, с такими глазами.
Лида прошла на кухню. Мать уже налила чай, поставила тарелку с бутербродами — с сыром, с колбасой, как в детстве.
— Ешь, — приказала она. — И рассказывай.
Лида откусила бутерброд. Жевать не хотелось, хлеб казался ватой, колбаса — пластиком. Но она жевала, потому что мать смотрела.
— Рассказывать нечего, — сказала она. — Ушла и ушла.
— Насовсем?
— Не знаю.
— А он звонил?
— Писал.
— И что?
— Просил прощения.
— А ты?
— А я не ответила.
Мать вздохнула. Села напротив, подперла щеку рукой. Смотрела на дочь долго, изучающе.
— Лида, — сказала она наконец. — Ты думай хорошо. У вас, квартира съемная, денег нет. Я, конечно, помогу, чем смогу, но ты же знаешь мою пенсию. Надолго не хватит.
— Я знаю, мам.
— Может, он и правда дурак? Может, простишь?
Лида посмотрела на мать.
— Ты серьезно?
— А что? Мужики они все такие. Мой вон тоже гулял, я терпела. И ничего, прожили. До самой смерти.
— И счастлива была?
Мать отвела глаза.
— Какое счастье, Лида? Жизнь прожили. Детей вырастили. А счастье... счастье в книжках бывает.
— Я не хочу так, мам.
— А как ты хочешь? Одна останешься, с дитем, без денег — это счастье?
— Не знаю. Но врать каждый день, когда он приходит и от него чужими духами пахнет, — этого я точно не хочу.
Мать замолчала. Встала, подошла к плите, сняла чайник.
— Делай как знаешь, — сказала она в спину. — Я тебя не неволю. Но Сережу жалко.
— Мне тоже жалко.
— Вот.
Они сидели молча, пили чай. За окном светало, начинался новый день. Где-то во дворе завелась машина, залаяла собака, закричали дети, собирающиеся в школу.
— Мам, — позвал Сережа из комнаты. — А можно мультики?
— Можно, — ответила Лида. — Иди сюда, завтракать будешь?
— А папа звонил?
Лида и мать переглянулись.
— Нет, сынок. Не звонил.
— А когда позвонит?
— Не знаю. Иди ешь.
Сережа пришел, сел за стол, начал жевать бутерброд, болтая ногами. Смотрел на мать, на бабушку, на окно. Молчал.
— Ба, — сказал он вдруг. — А папа плохой?
— Почему плохой? — бабушка растерялась.
— Ну, он с тетей целовался. А мама плакала ночью. Я слышал.
Лида замерла с чашкой у рта.
— Я не плакала, — сказала она.
— Плакала, — уперся Сережа. — Я слышал. Тихо так. Как мышка.
— Ешь давай.
— А папа придет?
— Сережа, ешь, я сказала.
Он замолчал, обиженно надул губы, уткнулся в тарелку.
А Лида смотрела в окно и думала: вот оно. Началось. Теперь ему всю жизнь с этим жить. С тем, что папа целовался с чужой тетей, а мама плакала по ночам. С тем, что семья развалилась. С тем, что он, маленький, стал свидетелем того, чего видеть не должен был никогда.
И ничего с этим не сделать.
Ничего.
Глава пятая. Игорь
Он пришел вечером.
Лида как раз собиралась укладывать Сережу, когда в дверь позвонили. Мать пошла открывать, загремела цепочкой, заворчала.
— Тебе чего?
— Здрасьте, Тамара Петровна. Лида тут?
— Тут. А тебе зачем?
— Поговорить надо.
— Поговорил уже. Иди отсюда.
— Тамара Петровна, пожалуйста. Я на минуту.
Лида вышла в прихожую. Игорь стоял на пороге — мятый, небритый, с красными глазами. В руках держал пакет с мандаринами и коробку конфет.
— Зачем пришел? — спросила Лида.
— Поговорить.
— Не о чем.
— Лид, ну дай пять минут. Пожалуйста.
Мать смотрела то на него, то на дочь. Потом махнула рукой.
— Ладно, проходи. Только без фокусов. Я рядом буду.
Игорь зашел. Раздеваться не стал, так и стоял в куртке, мял в руках пакет. Лида провела его на кухню, села напротив, сложила руки на груди.
— Говори.
— Лид, я дурак, — выпалил он. — Полный дурак. Самое главное — ничего не было, честно. Она приходила, да. Мы пили кофе. Она набивалась, да. Я повелся, как последний лох. Дай, думаю, повыпендриваюсь. Она курила, я не гнал. Она смеялась, я поддакивал. Но целоваться — не целовался.
— Сережа видел.
— Сережа мог перепутать. Она наклонилась ко мне, что-то шептала на ухо, я отвернулся. Может, показалось ему, что целуемся. Дети же часто путают.
Лида молчала. Смотрела на него.
— Лид, ну ты подумай. Зачем мне она? У меня ты есть. У меня семья. Я дорожу, правда. Я все понимаю, что козел. Но одного раза, и то не было, а просто пофлиртовал — это же не повод семью рушить?
— А какой повод? — спросила Лида. — Сколько должно быть раз? Два? Пять? Десять? Когда мне можно уходить, Игорь? Когда ты приведешь ее в нашу постель?
— Ну зачем ты так?
— А как? Как мне еще?
Он замолчал. Смотрел в пол, крутил в руках пакет.
— Я люблю тебя, — сказал он тихо. — И Сережу люблю. Не хочу терять.
— А терять не хотел — не приводил бы баб в дом, пока я на работе.
— Она сама пришла!
— А дверь ты сам открыл. Сам впустил. Сам закрылся. Сам слушал ее анекдоты и нюхал ее духи. Сам, Игорь. Не она, не сосед, не бог. Ты.
Он поднял голову. В глазах стояли слезы.
— И что мне теперь делать? В ноги упасть?
— Упади.
Он помедлил секунду. Потом медленно, тяжело опустился на колени. Прямо на грязный пол, на линолеум в цветочек. Смотрел снизу вверх, как побитая собака.
— Прости, Лида. Дурак. Прости.
Она смотрела на него долго. Минуту. Две. Потом встала.
— Вставай. Не позорься.
— Простишь?
— Я не знаю, Игорь. Правда не знаю. Иди домой. Мне подумать надо.
— Лида...
— Иди, я сказала.
Он встал, неловко, хватаясь за край стола. Пошел к выходу, но в дверях остановился.
— Можно я Сережу увижу?
— Спит он.
— Ну хоть посмотрю?
Лида вздохнула. Подошла к комнате, приоткрыла дверь. Сережа спал на диване, раскинув руки, обнимая зайца. Игорь заглянул, постоял, сглотнул.
— Ладно, — сказал тихо. — Я пойду.
— Иди.
Он ушел. Мать закрыла за ним дверь, повернулась к Лиде.
— Ну?
— Что «ну»?
— Простишь?
Лида прошла на кухню, села на табуретку. Смотрела на нетронутые мандарины, на коробку конфет, на пакет, который Игорь забыл на столе.
— Не знаю, мам.
— Любит ведь.
— А мне этого мало.
— Чего тебе надо? Сказки?
— Нет. Просто чтобы дом не пах чужими духами.
Мать вздохнула. Налила чай.
— Сильная ты у меня, — сказала она. — Я бы, наверное, простила.
— Ты и прощала. Я помню.
Мать отвела глаза.
— Помнишь? Ну и молчи тогда.
Они пили чай. Молчали. За окном темнело, начиналась еще одна ночь. А в комнате спал Сережа, и ему снилось, наверное, что все хорошо. Что папа с мамой рядом. Что дома все в порядке.
Только дома больше не было.
Была квартира, в которой пахло валерьянкой. Была бабушка. Была мама с красными глазами. А папа ушел, и неизвестно, вернется ли.
Но это утром.
А пока — ночь.
И Лида сидела на кухне, смотрела на остывающий чай и думала: а что дальше? Как жить? Куда идти? И есть ли смысл возвращаться туда, где тебя предали, пусть даже и не до конца?
Ответа не было.
Была только темнота за окном и тихий мамин голос:
— Ложись спать, дочка. Утро вечера мудренее.
Лида послушно встала. Пошла в комнату, легла рядом с сыном. Обняла его, зарылась лицом в теплые волосы.
— Мам, — прошептал Сережа сквозь сон. — Ты не плачь.
— Не буду, сынок.
— Папа придет.
— Поспим, — сказала она. — Завтра все решим.
Завтра.
Страшное слово, когда не знаешь, что оно принесет.