Пустота всегда стремится заполниться чем-то. Выгоревшие пустоши зарастают травой. Пустые шкафы наполняются хламом. Птицы вьют гнезда на пустых чердаках. Только пустота одного рода не подлежит заполнению — место ушедшего дорогого тебе человека.
Шестнадцать лет. Целая жизнь. А я всё ещё иногда ловлю себя на том, что смотрю в окно и ни о чем не думаю. Просто смотрю. Пустота внутри — она как тихая вода: не плещется, не бурлит, просто есть. И никуда от неё не деться.
Мы ведь вместе не жили. Даже не спали ни разу под одним одеялом. Не копили общее добро, не ругались из-за быта, не мирились по утрам. Ничего не было. Только несколько встреч, несколько разговоров, одно обещание, которое рассыпалось в пыль. И после — шестнадцать лет тишины. Иногда думаю: может, так даже труднее? Когда нечего вспоминать, кроме того, что могло бы быть. Нет старых фотографий, которые можно перебирать грустным вечером. Нет его любимой кружки, из которой можно пить чай и делать вид, что он рядом. Ничего нет. Только дыра в пространстве, размером с человека, которого почти и не было в моей жизни.
Работа? Обычная работа. Бумажки, звонки, отчеты. Встаю, иду, делаю, возвращаюсь. Она не спасает. Просто занимает время, пока светло. А вечером я открываю книгу.
Книги — это моё. Это как уйти в другую реальность, где всё понятно. Там чужие судьбы, чужие страсти, чужие потери. Я читаю и как будто живу чужими жизнями. Это помогает. Не заполняет пустоту, нет. Но хотя бы отвлекает. Как долгий разговор с умным собеседником, который не лезет в душу и не задаёт лишних вопросов.
А ещё внук. Ему девять. Мы часто гуляем с ним по городу. Парки, аттракционы, кафе с пиццами и пластиковыми стаканчиками. Он приезжает ко мне не часто — на каникулах или по выходным. И эти дни — как праздник. Честное слово, когда мы идём с ним по улице, я даже дышу иначе. Он болтает без умолку — про школу, про друзей, про игры, про какого-то блогера, которого я всё равно не запомню. Тащит меня на карусели или к динозаврам. Ест мороженое и пачкает куртку. Обычное счастье, обычная жизнь.
И знаете, он никогда не спрашивает, почему я грустная. Наверное, потому что с ним я не грустная. Или потому что дети вообще не замечают таких вещей — для них бабушка она и есть бабушка, просто старенькая, просто своя. Иногда я ловлю его взгляд, когда мы сидим в кафе и я смотрю в окно задумавшись. Но он молчит. Отворачивается, пьёт свой лимонад, болтает ногами. Может, чувствует, что не надо лезть. А может, просто думает о своём, о детском.
Когда он уходит — а он всегда уходит, к маме, к своей жизни, — я возвращаюсь домой и снова остаюсь с ней. С пустотой. Иду на кухню, наливаю чай, сажусь в своё кресло. Смотрю в окно на вечерний город. И думаю: а ведь я уже и не хочу, чтобы эта пустота заполнилась. Потому что заполнить её — значит сделать вид, что ничего не было. А было. Было то, чего никто не видел, чего никто не знает. Только я помню. Только я.
Шестнадцать лет прошло. А я всё ещё иногда жду, что кто-то войдёт и скажет: «Привет, я вернулся». Глупо, конечно. Но в этом вся и штука. Пустота не заполняется ничем. Даже самой хорошей книгой. Даже внуком, который тащит тебя на аттракционы и кричит от восторга.
Она просто становится частью тебя. Как родинка. Как морщина. Как привычка смотреть в окно по вечерам. И ты учишься с ней жить. Не замечать, не трогать, не бередить. Просто жить — пока есть книги, пока есть внук, пока есть воскресные прогулки по городу, где пахнет Невой, сыростью и белыми ночами, где за каждым поворотом — шпиль или канал, и даже пустота здесь кажется своей, питерской, разбавленной водой бесконечных рек и отражениями мостов.
