Продолжение записок штаб-лекаря Азовского пехотного полка Александра Александровича Генрици
Чоргунский отряд занимал отнятые у неприятеля: деревню Помары и, правее ее, три редута сряду. На четвертом, крайнем справа, укрепления были срыты тотчас после его взятия и он оставался не занятым никем, потому что хорошо обстреливался с остальных наших редутов. Кроме того, нашим же отрядом занималась Байдарская долина.
Перевязочный отрядный пункт оставался на правом берегу водопровода и по левую сторону моста, на прежней площади. Так как вечера и ночи становились уже очень холодными, то штаб-лекаря наскоро выстроили несколько шалашей из мелкого кустарного дубняка; на стропила расстилались циновки, а поверх их клались брезенты с полуфурок, и такое жилище хорошо защищало от дождя, но плохо от холода.
Желая устроить себе помещение несколько "комфортабельнее", я приказал вырыть себе "пещеру" в валу водопровода. Это "логовище" было настолько обширно, что я имел возможность устроить в нем нечто вроде печки и поставить две кровати.
Моему примеру последовали и другие; но на местах, ими выбранных, стенки вала утончались, далеко прорывать их было невозможно, и пещерки, в них прокопанные, были до того неглубоки, что когда обитатели их спали, то ноги их торчали наружу из пещерок.
Более недели, раненые 13 октября (здесь Чоргунский отряд под начальством генерала Липранди (Павел Петрович) взял деревню Комары и 4 неприятельские редута, защищающие балаклавский рейд и англо-турецкий лагерь (у Кадыкио)) пользовались, и с большим успехом, в сводном лазарете, в Чоргуне.
К тому времени из 136-ти наших умерло - 4, а из 37 неприятельских - 3, включая в это число и шотландца, умершего на перевязочном пункте.
Но, в этом случае нельзя судить о пользе лечения по числу умерших; смерть в первые дни, исключительно, зависела от важности повреждения. Большая часть деревни была предоставлена в пользу лазаретов, почему, при хорошей администрации Азовского полка, легко было соблюдать правила гигиены и держать лазарет чисто и в порядке.
Англичане гласно заявляли свое "удивление русской гуманностью и знаниям"; одни турки только все "побаивались, что их откармливают на убой". Последние все что-то вымаливали и в чем-то уверяли, вероятно, в своей простоте, считая ласковое с ними обращение в лазарете только "временным".
Так как в 20-х числах предвиделось "новое дело с наших позиций", то наших пациентов пришлось транспортировать в бахчисарайский военно-временный госпиталь, с таким расчётом, чтобы в 24-му числу вся деревня была очищена от раненных и больных.
Славой этого лазарета медики были обязаны тому обстоятельству, что большую их часть хотели разобрать в чужие отряды, но, благодаря устойчивости генерала Липранди, мы потеряли только дивизионного доктора Протопопова, еще прежде назначенного в симферопольский госпиталь.
Наш Чоргунский отряд потерял в нем дельного медицинского администратора. У нас он сгруппировал редкий комплект образованных и дельных медиков и с энергией поддерживал их полезную деятельность.
24 октября 1854 года Чоргунским отрядом командовал князь Петр Дмитриевич Горчаков, делавший демонстрант в окрестностях Балаклавы все время, пока с другой стороны, от Инкермана, продолжалось сражение с союзниками, в котором участвовали 14 наших полков (10-й, 11-й, 16-й и 17-й дивизий).
Наш отряд не делал наступления, неприятель тоже избегал с нами столкновения, а потому одна часть перевязочного пункта, со мною и лекарем Вальтером, перешла только р. Черную и держалась наготове, не раскрытой, позади взятых нами 13-го октября редутов; другая часть перевязочного пункта оставалась у водопровода. Сюда было доставлено несколько раненых драгун, один казак и два пехотных.
К закату солнца и первая часть перевязочного пункта возвратилась к водопроводу. Обозы и кухни нашего отряда оставались в дерене Чоргуне, откуда войскам развозили готовую пищу на боевые позиции; один только перевязочный пункт варил пищу на месте.
Пока стояла ясная погода, пища получалась войсками теплой и весьма хорошей; иное было в ненастную погоду, наступившую в последних числах октября; на 4-х верстном расстоянии от Чоргуна до редутов кушанье остывало; почему пришлось часть кухонь передвинуть ближе к перевязочному пункту.
По правую сторону моста, у того же водопровода и в расстоянии 300 шагов, был расположен бивуаком Кинбурнский драгунский полк.
В 2 часа ночи на 2 ноября (1854) разыгралась буря с ливнем: бурей разнесло шалаши, а ливнем залило наши "пещеры". В 3 часа, в кромешную тьму, среди шквала и свиста ветра, стали раздаваться шум и ржание лошадей, быстро приближавшихся к перевязочному пункту.
Оказалось, что на драгунском бивуаке бурей опрокинуло и снесло много коновязей, причем 72 лошади сорвались со своих мест, побежали вдоль водопровода и, наскакавши на мост, пробрались через него на левый берег Черной и понеслись долиной по направлению к Балаклаве; по дороге произвели тревогу на занятых нашими при Кадыкио редутах, откуда стали вслепую стрелять, а вслед за тем послышались частые выстрелы и с неприятельского лагеря.
Это и было причиной того, что большая часть сбежавших лошадей возвратилась на свои места, так что на другой день драгунам пришлось разыскивать только заблудившихся.
Весь ноябрь был сырой и мокрый: густые туманы сменялись часто мелким и продолжительным дождем, - не было и часу светлого времени. Несмотря на то, было тепло, а по временам очень парило.
Все занятые нами местности размокли в кисель; поверхность занятых нами редутов размякла и стала скользка до того, что на них трудно было взбираться, а еще труднее с них сходить.
Так как воду наши войска брали из водопровода, отстоявшего по прямой дороге от них не более как на1/4 версты, то нам удавалось постоянно встречаться с солдатами наших полков и от них же мы всегда имели самые верные и подробная сведения о всяком движении наших и неприятельских войск.
Когда я спросил одного пришедшего босиком к водопроводу с манерками за водою, "зачем он ходит без сапог", то он, шутя, ответил: "А затем, что Бог спустил на нас такую купель, что сапоги ходить мешают. Без сапог чище ноги вымоешь, а в сапогах сам упадешь, лоб расшибешь, манерки казённые растеряешь, да еще и сам в черта вымараешься. Сапоги мы припрятали, чтобы были новые, когда на неприятеля пойдем!".
Все войска, несмотря на неудобства бивуачной жизни и слякоть, были в самом лучшем настроении. Анекдотам и россказням конца не было; дни "6, 8 и 13 октября" были неисчерпаемым источником рассказов, повторяемых каждым "на свой лад".
Завладев неприятельским лагерем, солдаты разжились деньгами и провизией, а от разбитого кавалерийского отряда досталось много сбруи, седел и лошадей. Последних 8 штук осталось на перевязочном пункте, от свалившихся на нем всадников.
Я их раздал, с позволения командира, фельдшерам и прислуге, но этот подарок оказался только номинальным, потому что к утру следующего дня все они исчезли бесследно. Английские и турецкие золотые монеты от солдатиков, большей части за бесценок, перешли к маркитантам-евреям.
После бури, Черная, из мелкой и везде почти проходимой речонки, сделалась широкой и бурной рекою, даже опасной для переправы.
На моих глазах, тройка с телегой Днепровского пехотного полка, в которой везли кашу из Чоргуна на позиции, переезжая через Черную, потонула и была снесена далеко, и это случилось в таком месте, в котором, в сухую погоду, я без затруднения проходил по торчавшим над уровнем воды небольшим каменьям.
Доставка пищи из Чоргуна стала, наконец, совсем невозможной, так что пришлось перевести кухни на левый, неприятельский берег речки, которая, своим чрезмерным разливом отрезая нас и от Чоргуна и от остальной части Крыма, ставила лицом ко всей массе Балаклавского и прочих неприятельских отрядов, которые сохраняли между собою сообщения.
Пытались было в полноводье строить легкие мосты, то в одном, то в другом месте Черной, но все понапрасну: всякий мост срывало прежде, чем войска начинали им пользоваться. Поэтому, 24 ноября, велено было частям Чоргунского отряда, находившимся на левом берегу Черной, оставив занятые ими редуты, перейти на правый ее берег и расположиться у Чоргуна и в самой деревне.
Узнав о такой перемене, все жалели "о своих местах", освященных храбростью и единодушием войск Чоргунского отряда. Дня три спустя, получено было другое приказание: "12-й пехотной дивизии с ее артиллерией перейти на Инкерманские высоты".
Еще 1 ноября пронеслась по нашим позициям грустная новость, что князь Меншиков (Александр Сергеевич) берет от нас генерала Семякина (Константин Романович) в Севастополь, начальником своего штаба. Семякин, с нашей 1-й бригадой 12-й дивизии действовал в княжествах, в Мало-Валахском отряде, и с нею пришел в Крым.
Мы умели ценить в нем все хорошее, а хорошего и доблестного в нем было так много, что худое всякий рад был ему простить.
Он был крайне энергичен и пылок от природы, а потому подчас и резок в выражениях, крайне требователен и особенно преследовал "уклончивость на службе и барство", проглядывавшее в иных офицерах.
Он имел много опыта в жизни, сделал немало военных походов и его рассказы о них было приятно и полезно слушать. Он особенно покровительствовал медикам, любил с ними разговаривать и посильно старался выяснить себе вопросы, касающиеся жизни солдат и возможного их сбережения.
Он строго требовал, чтобы на ночлегах, по генерал-маршу, войска скоро выстраивались, т. е. чтобы не было повода долго держать их на ногах, до выступления в поход.
Пройдя не более 15-20-ти минут, Семякин делал первый и самый важный привал на полчаса. На этом привале каждый оправлялся как ему было сподручнее. Медики осматривали, имеют ли люди хорошую воду в манерках; подметив на марше хромавших или подбившихся, справлялись, в исправности ли у них обувь. К этому привалу подоспевал лазаретный обоз, но, не останавливаясь, обгонял войска, если не находил больных на привале, и только со второго привала (следующего) должен был следовать позади всех эшелонов.
Оправившись на этом привале совершенно, закусив, если кому хотелось, куском хлеба и вчерашнего мяса и, дождавшись не поспевавших на сборное место, эшелоны, после проверки, поднимались и шли дальше.
Первый ряд эшелона от второго шел не менее 10-ти шагов впереди, для того, чтобы, наткнувшись на выбоину либо лужу, доставить ему возможность вовремя свернуть в сторону. В пыльной местности шли повзводно, на возможно больших расстояниях одного взвода от другого, и в таком порядке, что ежели один взвод держался правой, то другой должен был идти по левой стороне дороги, для того, чтобы пылью не заносило позади и впереди идущие части.
Вообще, где только местность позволяла, части эшелона растягивались в шахматном порядке и старательно избегали середины изъезженной дороги.
Один медик и один офицер ехали впереди эшелона, с авангардом, или впереди последнего. Их обязанность была на переходе осведомляться о качестве воды в колодезях, об удобстве переправ, о возможном выборе места для купанья, если случался удобный берег реки, а равно их делом было требовать от авангарда часовых к кабакам или харчевням, если жаркое время не позволяло употребления водки и пива, и к другим местам, как, например, в колодезям и прудам, содержащим подозрительных качеств воду.
Таким образом шли эшелоны около полутора часа, после чего делается привал, тоже более часа.
Если на втором привале решено было дать людям водку, то офицеры предварительно осведомлялись, "есть ли чем закусить солдатам, а не имеющим закуски выдача водки откладывалась до ночлега". После второго привала, эшелоны доходили разом до места ночлега, либо еще делали привал в виду расставленного на ночлег лагеря, для того, чтобы в жаркую погоду люди несколько "поостыли", прежде чем найдут возможность утолить жажду подготовленной на ночлеге свежей водой.
В это время подходили и подвозились отставшие за слабостью и усталостью, чего при больших переходах нельзя было избежать.
При вступлении на позицию, в лагерь, либо на квартиры, смотря по времени года или другим обстоятельствам, эшелоны всегда встречались медиком и сопутствующим ему офицером, которые осведомлялись о здоровье замеченных ими солдат, и отобрав, в случае нужды, больных, либо снабдив их советом, сами отправлялись на отдых, если все было благополучно и если они сани умели управиться; либо же доносили ближайшему начальству, если считали это нужным. Обязательной заявки по начальству, без особого дела, для них не существовало.
Все это легко на словах, но, чтобы подобный план привести в исполнение, недостаточно было одной строгости; надо было уметь внушить каждому необходимость и цель такого порядка, без чего, конечно, дело ограничивалось бы лишь одною формальностью. Этим-то уменьем "придать духа служащим" обладал Семякин и большая честь должна быть приписана генералу Липранди за то, что он умел воспользоваться опытностью Семякина и в пользу других частей Мало-Валахского отряда.
Вообще говоря, оба эти генерала одинаково проникнуты были той идеей, что, "сберегая солдата и обучая его ходить за самим собой, они обеспечивали дело победы". Несмотря на совершенное различие характеров, эта идея их сближала для пользы службы.
Липранди, по врожденной доброте, любил солдата, был внимателен и справедлив к офицерам; Семякин "горьким опытом" был научен и проникнут той идеей, как он выражался, что "на войне, надо вести все дело так, чтобы к часу сражения, - порох был сух, солдат сыт, свеж и весел и знал, что он, раненый попадёт в руки заботливого и любящего медика".
Вот весь его "служебный катехизис", и с ним нам было легко и хорошо.
Продолжение следует