Не теряя ни секунды, я размахнулась и швырнула фару в открытый проём.
СТЕКЛЯННЫЙ ВЗРЫВ.
Звук разбивающегося дорогого пластика и стекла внизу был короче, но пронзительнее. Казалось, что где‑то внизу взорвалась огромная лампочка.
— А‑а‑а! — Андрей барахтался в куче хлама, пытаясь встать. — Сука! Ты мне жизнь ломаешь!
----------------
Я вошла в квартиру и на мгновение замерла в дверном проёме. Тяжёлая дверь с обивкой из дешёвого дермантина захлопнулась за спиной, отрезая гул подъезда, — но внутри было ещё шумнее. Из телевизора доносились взрывы и стрельба очередного боевика, а Андрей уже кричал на меня, даже не повернувшись от экрана:
— Лена, ты почему отказалась от сверхурочных?! Нам не хватает на новый мотор для моей машины! Ты должна пахать, пока есть возможность, а не ныть, что устала! Иди звони начальнику и проси дополнительные смены, живо!
Руки дрожали, когда я опустила на пол пакет с продуктами — пластиковые ручки оставили на покрасневшей коже белые полосы. Ноги гудели после двенадцати часов на ногах в логистическом центре: таскать коробки, сканировать штрих‑коды, терпеть мат грузчиков и визг погрузчиков оказалось не легче, чем я думала. В носу стоял привычный запах квартиры — смесь старых носков, разогретого дешёвого пластика телевизора и кислого запаха прокисшего супа на плите. Я глубоко вздохнула, пытаясь собраться с силами.
Андрей наконец соизволил оторвать взгляд от экрана и перевернуться на бок. Диван жалобно скрипнул под его весом.
— Ты оглохла? — рявкнул он. — Я спрашиваю, какого чёрта ты дома в семь? Серёга сказал, у вас там аврал, платят двойной тариф. А ты припёрлась?
Я молча расстегивала сапог: замок заело, поясница хрустнула при наклоне, в глазах потемнело, но я привычно проигнорировала головокружение.
— Я устала, Андрей, — сказала я тихо, не глядя на него. Голос был сухим, безжизненным, похожим на шорох сухой листвы. — Я не робот. У меня спина отваливается.
— Устала она! — Андрей вскочил с дивана. Растянутые треники и майка‑алкоголичка открывали вид на дряблый живот и волосатые руки. Полгода «творческого поиска» и лежания на диване превратили некогда подтянутого мужчину в рыхлое, вечно недовольное существо. Он зашагал по комнате, размахивая пультом от телевизора как дубинкой. — А я не устал? Ты думаешь, искать запчасти, мониторить форумы, договариваться с разборками — это легко? Это интеллектуальный труд! Я строю проект! Это инвестиция!
Он подошёл ближе, нависая надо мной:
— Ты понимаешь, что тот движок уйдёт? 2JZ‑GTE, контрактный, с минимальным пробегом! Продавец держит бронь до завтра. Мне не хватает тридцатки! Твоя смена сегодня и завтра закрыла бы вопрос. А ты что делаешь? Ты саботируешь! Ты просто завидуешь, что у мужика есть цель в жизни!
Я наконец стянула сапог и выпрямилась. В его глазах не было ни грамма сочувствия — только раздражение капризного ребёнка, которому не купили игрушку. Только игрушки у этого ребёнка стоили как моя полугодовая зарплата.
Прошла на кухню, чтобы налить стакан воды — горло пересохло так, что было больно глотать. Андрей шёл за мной, наступая на пятки. Его лицо наливалось дурной кровью.
— Опять ты за своё! Жратва, коммуналка… Мещанство! — рявкнул он прямо мне в ухо. — Мы говорим о мечте! О легенде японского автопрома, которую я соберу своими руками! Когда я выеду на ней, все рты разинут. И ты первая будешь гордиться. А сейчас ты должна вложиться! Это командная работа! Я — мозг, ты — ресурс. Так это работает в нормальных семьях!
Открыла кран. Вода ударила в металлическую мойку, забрызгав гору немытой посуды, которую Андрей накопил за день. Он не помыл за собой ни тарелки, ни чашки. Даже крошки со стола не смахнул.
— Ресурс исчерпан, — сказала я, глядя, как вода наполняет стакан. — Я больше не могу, Андрей. Ищи работу. Хоть охранником, хоть таксистом. Сам покупай свой мотор.
Эти слова подействовали на него как удар током. Он замер на секунду, переваривая услышанное. Я посмела. Я, которая всегда молча кивала, всегда доставала карту и оплачивала его «хотелки», вдруг открыла рот.
— Работу? — прошипел он, и его голос упал до зловещего шёпота. — Ты меня попрекаешь куском хлеба? Я полгода ищу себя, разрабатываю концепцию тюнинг‑ателье, а ты меня в таксисты гонишь? Ты меня за быдло держишь?
Я сделала глоток, закрыла глаза и повернулась, чтобы выйти из кухни. Мне нужно было лечь. Просто лечь на ровную поверхность и закрыть глаза. Разговоры с ним были бесполезны, как попытка объяснить стене, что ей нужно подвинуться.
Попыталась пройти мимо него в коридор, но Андрей преградил путь своим грузным телом.
— Стой, я не договорил! — гаркнул он. — Ты сейчас же звонишь мастеру смены. Говоришь, что ошиблась, что перепутала график, что готова выйти в ночную! Прямо сейчас! Иначе продавец сольёт мотор другому!
— Нет, — коротко бросила я и сделала шаг в сторону.
— Что «нет»? — взревел он.
— Нет. Я никуда не буду звонить. Отойди.
Он попытался схватить меня за руку, но я увернулась. Вместо этого Андрей схватил с диванчика жёсткую, набитую старым поролоном подушку с грубой вышивкой.
— Ах ты тварь равнодушная! — заорал он и со всего размаха швырнул подушку мне в лицо.
Удар был сильным и унизительным. Тяжёлый пыльный квадрат ткани хлестнул по глазам, молния на чехле царапнула скулу, затылок ударился о дверной косяк.
Подушка упала на пол между нами. Я не вскрикнула. Не прикрылась рукой. Медленно подняла руку, провела пальцами по щеке, где начала наливаться горячая ссадина. Взгляд мой изменился. Усталость никуда не делась, но теперь в ней появилось что‑то ещё. Что‑то холодное и острое, как осколок льда.
— Денег тебе надо? — спросила я тихо, глядя не на мужа, а куда‑то сквозь него, в тёмный коридор, в сторону дальней комнаты.
— Да! Денег! — Андрей тяжело дышал, его грудь ходила ходуном. Он чувствовал своё превосходство, видя, что я наконец‑то «проснулась». — И не смей поворачиваться ко мне спиной, когда я с тобой разговариваю!
Я перешагнула через валяющуюся подушку и, не снимая верхней одежды, направилась вглубь квартиры. Туда, где за закрытой дверью хранилось то, что Андрей любил больше всего на свете.
Я шла по узкому коридору, заваленному хламом — старыми коробками, велосипедными запчастями, пакетами с мусором, которые Андрей обещал вынести «завтра». Он шёл следом, я чувствовала спиной его тяжёлое дыхание. Скула пульсировала тупой болью, но эта боль странным образом проясняла мысли.
— Ну вот, другое дело, — бубнил он мне в затылок, и в его голосе уже слышались торжествующие нотки. — Я же знал, что у тебя есть заначка. Вечно ты прибедняешься, Лён. «Нет денег, нет денег»… А сама, небось, с премий откладывала? Крысила от семьи? Ладно, я не обижаюсь. Главное — результат. Сейчас переведём задаток, и мотор наш.
Он был уверен, что я иду к шкафу в спальне, где под стопкой постельного белья мы раньше хранили общие сбережения. Но я прошла мимо спальни и остановилась перед дверью в маленькую комнату, которую Андрей называл «Лабораторией», а я про себя — «Складом несбывшихся надежд».
Толкнула дверь — петли не скрипнули: муж смазывал их регулярно, в отличие от двери в ванную. В нос ударил резкий запах: смесь машинного масла, холодной резины, заводской смазки и дорогого автомобильного ароматизатора, висевшего под люстрой.
Андрей протиснулся следом, потирая руки.
— Ты чего сюда пришла? — удивился он, оглядываясь. — Тут я не прятал, я бы помнил. Или ты перепрятала? Слушай, ну ты конспиратор…
Я щёлкнула выключателем. Яркий свет энергосберегающей лампы залил небольшое пространство, превращённое в алтарь Бога Скорости. Вместо мебели — массивные металлические стеллажи вдоль стен, которые Андрей сварил сам, потратив на профиль деньги, отложенные на отпуск.
Прямо передо мной, на уровне глаз, сиял хромом новенький впускной коллектор. Рядом, в промасленной бумаге, лежала огромная турбина, похожая на металлическую улитку. Чуть дальше громоздились коробки с красными надписями на японском — стойки амортизаторов, спортивные пружины, комплект усиленного сцепления. На полу, на специальном поддоне, стояла коробка передач, отмытая до блеска, накрытая чистой тряпочкой.
Андрей проследил за моим взглядом и расплылся в улыбке, забыв про скандал. Погладил блестящий бок турбины.
— Красота, да? — сказал он мечтательно. — Вот поставим 2JZ, дунем туда полтора бара, и она полетит. Все пацаны на районе заткнутся. Это не машина будет, а ракета. Ну, так где деньги? Доставай, не тяни. Продавец ждёт.
Я смотрела на стеллажи, но видела не запчасти. Вместо турбины я видела свои невылеченные зубы. Вместо спортивных стоек — зимнюю куртку, которую так и не купила. Вместо хромированного впуска — нормальную еду, фрукты, витамины, которых не было в доме уже год. Каждая эта деталь была куплена моим потом, моей болью в спине, моим унижением перед начальством. Андрей называл это «инвестицией». Теперь я видела, что это было на самом деле. Это был грабёж. Он грабил мою жизнь, чтобы кормить своё эго.
— Ты прав, Андрей, — тихо сказала я. Мой голос больше не дрожал от усталости. Он стал твёрдым и звонким, как удар молотка по наковальне. — Ты должен построить свою мечту. Но ты ошибся в расчётах.
— В каких расчётах? — нахмурился он, не понимая, почему я не лезу в карман или не отодвигаю коробки в поисках конверта. — Ты о чём?
Я медленно прошла вглубь комнаты, переступая через коробки с тормозными дисками. Путь вёл к единственному окну. Старая деревянная рама, ещё советская, с облупившейся краской. Андрей обещал поменять окна три года назад, но вместо этого купил спортивный выхлоп, который так и не поставил.
— Ты что делаешь? — голос Андрея дрогнул. Он сделал шаг вперёд, но остановился, наткнувшись бедром на угол коробки передач. — Закрой! Холодно же! Заболеешь!
Я взялась за ручки шпингалетов. Левый поддался сразу, правый заело, присох краской. Дёрнула его с силой, ломая ноготь, не чувствуя боли. Щёлчок прозвучал в тишине комнаты, как выстрел стартового пистолета. С силой толкнула рамы от себя — створки распахнулись, ударившись о наружные откосы.
В комнату ворвался ноябрь: холодный, сырой, пахнущий мокрым асфальтом и выхлопными газами городской вечер. Ветер подхватил лёгкую инструкцию от какого‑то датчика и швырнул её на пол. Шум улицы — гудение машин, далёкий вой сирены, чьи‑то голоса — заполнил «Лабораторию», разрушая её сакральную тишину.
Вдохнула полной грудью ледяной воздух. Он обжёг лёгкие, но это было приятное чувство. Чувство свободы. Повернулась к стеллажу, стоящему ближе всего к окну.
— Ты просил найти ресурсы, Андрей, — сказала я, глядя на мужа, чьё лицо вытянулось в маске недоумения и зарождающегося ужаса. — Я их нашла. Они прямо перед тобой. Только ты забыл главное правило бизнеса: чтобы что‑то получить, надо оторвать задницу от дивана.
— Не смей… — прошептал он. Догадка пронзила его мозг, как раскалённая игла. Он увидел, как моя рука ложится на тяжёлую, блестящую коробку с дорогим японским карбюратором, который он искал по форумам два месяца. — Лена, не смей! Это стоит тридцать тысяч!
— Уже нет, — ответила я.
Пальцы сжались на холодном металле. Я не чувствовала его веса. Гнев, копившийся годами, дал мне силы, которых хватило бы, чтобы поднять машину целиком. Подняла деталь над головой, на секунду задержав её в свете лампы, чтобы он мог попрощаться.
— Стой! — заорал Андрей, срываясь с места. — Ты больная! Не трогай!
Но было поздно. Я резко развернулась корпусом и с коротким, резким выдохом швырнула карбюратор в чёрную пасть распахнутого окна.
Секунда тишины показалась вечностью. Время в тесной комнате сжалось в тугую пружину, пока тяжёлый кусок металла летел вниз, рассекая ноябрьский воздух. А потом снизу, с уровня асфальта, донёсся звук. Это был страшный, скрежещущий грохот, перешедший в звонкое эхо, которое заметалось между панельными пятиэтажками, словно испуганная птица. Карбюратор встретился с землёй, и, судя по звуку, земля победила.
Андрей взвыл. Это был вой раненого зверя, у которого на глазах отгрызли лапу. Он бросился к подоконнику, едва не сбив меня с ног, и высунулся по пояс наружу, рискуя вывалиться следом за своей мечтой.
— Ты что наделала?! Ты что наделала, дура?! — орал он в темноту двора, пытаясь разглядеть в пятне света от уличного фонаря останки детали. — Он же коллекционный! Он же денег стоит! Ты понимаешь, что ты сейчас тридцать кусков выкинула?!
Резко развернулся ко мне. Лицо пошло красными пятнами, губы тряслись, а в глазах стояли настоящие слёзы. Слезы не по разрушенной семье, не по жене, которую он довёл до ручки, а по куску алюминия.
— Ты заплатишь! Ты за всё заплатишь! — брызгал он слюной, надвигаясь на меня с сжатыми кулаками. — Ты сейчас пойдёшь туда и будешь собирать всё по винтикам!
Я стояла неподвижно. Грудь тяжело вздымалась, но страха не было. Внутри меня словно прорвало плотину. Звук удара металла об асфальт стал для меня самой сладкой музыкой, которую я слышала за последние годы. Это был звук освобождения.
Посмотрела на искажённое злобой лицо мужа и спокойно, даже буднично, шагнула к следующей полке.
— Заплачу? — переспросила я, беря в руки большую картонную коробку с логотипом известного бренда. Внутри лежали новые японские фары — «хрустальная» оптика, которую Андрей заказал месяц назад, заставив меня отдать деньги, отложенные на лечение зуба. — Я уже заплатила, Андрей. Я за всё это уже заплатила. Своей спиной, своими нервами, своей жизнью. Теперь твоя очередь платить.
С треском разодрала картон. Пенопласт посыпался на пол белым снегом. В руках у меня блеснула идеально прозрачная фара, отражая свет люстры.
— Нет! — Андрей понял моё намерение. Его глаза расширились от ужаса. — Не смей! Это оригинал! Это «Който»! Лен, не надо, я тебя прошу!
Он кинулся ко мне, пытаясь выхватить фару, его потные руки вцепились в рукав моей куртки. Но он не учёл одного: последние три года я работала на складе. Каждый день таскала коробки весом в двадцать килограммов, пока он лежал на диване, отращивал живот и рассуждал о великом. Мои мышцы были натянуты как стальные тросы, а в жилах бурлил адреналин.
— Руки убрал! — рявкнула я так, что он на секунду опешил.
Резко дёрнула плечом, сбрасывая его ладонь, и с силой, вложив в это движение всю накопившуюся ненависть, толкнула его в грудь свободной рукой. Андрей, не ожидавший такого отпора от вечно покорной жены, потерял равновесие. Его ноги в стоптанных тапках поехали по скользкому от упавшего глянцевого журнала полу. Он взмахнул руками и с грохотом рухнул спиной прямо на стеллаж с коробками. Железо жалобно звякнуло, сверху на него посыпались какие‑то прокладки и болты.
Не теряя ни секунды, я размахнулась и швырнула фару в открытый проём.
СТЕКЛЯННЫЙ ВЗРЫВ.
Звук разбивающегося дорогого пластика и стекла внизу был короче, но пронзительнее. Казалось, что где‑то внизу взорвалась огромная лампочка.
— А‑а‑а! — Андрей барахтался в куче хлама, пытаясь встать. — Сука! Ты мне жизнь ломаешь!
Я вошла в ритм. Работала как на конвейере, только наоборот: взять, распаковать, выкинуть. Вторая фара полетела следом за первой. БЗДЫНЬ!
— Это тебе за мои сверхурочные! — крикнула я, хватая коробку с боковыми зеркалами. Они были синие, с антибликом, безумно дорогие. Андрей говорил, что они добавляют десять лошадиных сил к внешнему виду.
— Стой! Хватит! Я понял! — Андрей наконец‑то поднялся, держась за ушибленный бок. Он выглядел жалким, растрёпанным, его майка задралась. Попытался перекрыть мне доступ к окну, раскинув руки. — Всё, успокойся! Ты больная, тебе лечиться надо! Прекрати уничтожать имущество!
— Имущество? — я усмехнулась. Эта улыбка на моём уставшем лице выглядела страшно. — Это мусор, Андрей. Дорогой мусор. И его место на помойке. Как и твоим обещаниям найти работу.
Не стала его обходить. Просто взяла тяжёлый тормозной диск, лежавший на краю стола. Чугунный блин весил килограммов пять. Подняла его обеими руками.
Андрей попятился. Он увидел в моих глазах такую решимость, что ему стало по‑настоящему страшно. Он вдруг понял, что если не отойдёт, этот диск может полететь не в окно.
— Отойди, — тихо сказала я.
Он отшатнулся к стене, вжимаясь в неё спиной, пропуская меня к окну.
— Ты чокнутая… — прошептал он, глядя, как чугунный диск исчезает в темноте ночи.
ГЛУХОЙ УДАР. Земля вздрогнула. Где‑то во дворе сработала сигнализация у чьей‑то машины, отреагировав на вибрацию почвы. Вой сирены добавил сцене сюрреализма.
— Сцепление… — простонала я, хватая следующую коробку. — Керамическое. Усиленное. Чтобы держало момент, да, Андрей? Чтобы ты мог стартовать со светофора и жечь резину, купленную на мои деньги?
Коробка полетела вниз. Ударилась о козырёк подъезда, подскочила и с грохотом скатилась на ступени.
— Хватит! — Андрей упал на колени. Ползал по полу, пытаясь собрать рассыпавшиеся мелкие детали, словно это могло спасти ситуацию. Хватал какие‑то гайки, прижимал к груди резиновые патрубки. — Я пойду работать! Завтра пойду! Клянусь! Только не трогай турбину! Не трогай улитку, она же пятьдесят тысяч стоит!
Я остановилась. Стояла посреди разгромленной комнаты, тяжело дыша. Волосы выбились из хвоста и прилипли к потному лбу. Руки были чёрными от пыли и смазки. Посмотрела на мужа, ползающего в ногах. В этом не было ничего трогательного — только брезгливость.
Медленно подошла к главной полке. Там, на бархатной тряпочке, лежала она — турбина. Сердце будущего мотора. Блестящая, тяжёлая, совершенная в своей инженерной красоте.
— Пятьдесят тысяч? — переспросила я. — Отличная мотивация.
— Нет… — Андрей потянул ко мне руку. — Лена, пожалуйста… Это же мечта…
— Мечты надо оплачивать, — отрезала я.
Взяла турбину. Она была тяжёлой, холодной и маслянистой. Подошла к окну, перешагнув через протянутую руку мужа. Не стала просто кидать её. Высунулась наружу, размахнулась, как метатель молота, и запустила дорогую деталь как можно дальше — в самую грязь, в лужу раскисшего осеннего газона.
ШЛЕПОК был влажным и тяжёлым. Как будто в грязь упало тело.
Вытерла руки о куртку, повернулась к Андрею и сказала совершенно спокойным голосом:
— Теперь у тебя есть уникальный шанс. На улице темно, но фонарь горит. Если поторопишься, может быть, успеешь найти всё до того, как местные бомжи сдадут твою мечту на цветмет.
Андрей замер, переваривая мои слова. В его глазах ужас сменился паникой.
— Ты… ты выкинула всё? — прошептал он.
— Абсолютно, — кивнула я. — И сейчас я выкину последнее, что мешает мне жить в этой квартире.
В комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь свистом ветра в распахнутом окне. «Лаборатория» была пуста. Металлические стеллажи, ещё пять минут назад ломившиеся от хрома и надежд, теперь напоминали скелет обглоданного зверя. Только пыль и масляные пятна на полках напоминали о том, что здесь хранилось состояние.
Андрей стоял на коленях, глядя в темноту за окном. Его лицо, перекошенное смесью ярости и панического ужаса, дёргалось в нервном тике. Перевёл взгляд на меня. В его глазах больше не было того хозяйского превосходства, с которым он требовал деньги полчаса назад. Там был страх. Страх наркомана, у которого отобрали дозу и выкинули её в канализацию.
— Ты убила мою мечту… — прохрипел он, поднимаясь с колен. Ноги его дрожали, домашние треники пузырились на коленях, создавая образ абсолютной никчёмности. — Ты хоть понимаешь, сколько времени я потратил, чтобы найти эту турбину? Это был «Гаррет»! Оригинал!
— Время пошло, Андрей, — холодно произнесла я. Стояла у двери, скрестив руки на груди. Моя поза не выражала угрозы, только тотальное, железобетонное безразличие. — На улице минус два. Грязь жидкая. А бомжи у нас в районе шустрые. Я видела, как двое копошились у мусорных баков. Звук падающего железа они точно слышали.
Андрей метнулся в коридор, пытаясь проскочить мимо меня к вешалке в прихожей. Я перехватила его.
— Нет, — сказала жёстко. — Никаких сборов. Никаких чемоданов. Ты идёшь спасать своё барахло прямо сейчас.
— Ты что, офонарела? — взвизгнул он, пытаясь дотянуться до куртки. — Там холод! Дай хоть ботинки надеть!
Я схватила его за локоть, развернула лицом к входной двери.
— У тебя нет времени на шнурки, — отчеканила я, толкая его вперёд. — Каждая секунда, пока ты тут ноешь, приближает твою турбину к пункту приёма цветмета. Ты же сам говорил: ради мечты нужно чем‑то жертвовать. Вот и жертвуй комфортом.
Подталкивала его к выходу. Андрей упирался, тапочки скользили по линолеуму, он цеплялся за косяк, за ручку двери в ванную. Но я была сильнее — в мне проснулась первобытная сила женщины, защищающей свою территорию от паразита.
— Ты что, с ума сошла?! — заорал Андрей, пытаясь вырваться. — Я же замёрзну там! У меня сердце слабое!
— Сердце слабое? — я усмехнулась. — А совесть? Она у тебя вообще есть? Ты полгода лежишь на диване, тратишь мои деньги на свои железки, а я должна ради этого ещё и сверхурочно пахать? Нет, Андрей. Теперь твоя очередь.
Я толкнула его к входной двери. Он споткнулся о пакет с мусором, который сам же и оставил в коридоре три дня назад, и чуть не упал.
— Ладно, ладно! — он поднял руки в знак капитуляции. — Я пойду. Но это безумие! Ты понимаешь, что ты сделала? Ты уничтожила всё!
— Я уничтожила иллюзию, — поправила я его. — Ту самую, в которой ты — великий автомеханик, а я — твой бесплатный источник финансирования.
Он медленно поплёлся к двери, шаркая тапками. Остановился, положил руку на ручку.
— Может, хоть куртку дашь? — жалобно попросил он. — Я быстро, я всё соберу…
— Быстро не получится, — покачала я головой. — Там темно, грязь, детали разбросаны. И да, куртка не поможет — замок на машине сломан уже полгода. Так что иди, спасай своё сокровище. Пока бомжи не нашли.
Андрей скрипнул зубами, но перечить не стал. Толкнул дверь и вышел на лестничную площадку — в майке и тапочках, скользя на мокром асфальте. Я проводила его взглядом до перил, потом закрыла дверь, провернула замок на два оборота, накинула ночную задвижку и цепочку.
Звук захлопнувшейся двери прозвучал как финальный аккорд. Я прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. В квартире стало тихо — впервые за долгое время по‑настоящему тихо. Телевизор больше не гремел, Андрей не орал, не было слышно его тяжёлого дыхания. Только тиканье старых настенных часов да отдалённый гул города за окном.
Медленно прошла обратно в «Лабораторию». Окно по‑прежнему было распахнуто настежь, и в комнату врывался холодный ноябрьский воздух. Подошла к подоконнику, выглянула вниз.
В пятне тусклого света фонаря я увидела мужа. Он прыгнул в чёрное месиво размокшей земли, ползал там на четвереньках, вытаскивал из грязи куски металла, вытирал их своей белой майкой. Вот он нашёл тормозной диск, отряхнул его, прижал к груди. Потом нащупал фару — вернее, то, что от неё осталось, — и застонал от отчаяния. Затем, словно вспомнив что‑то, пополз к луже, где, по его расчётам, должна была лежать турбина. Вытащил её — грязную, блестящую каплями воды, — и прижал к себе, как младенца.
Он выглядел жалким и чужим. Тот Андрей, за которого я выходила замуж — подтянутый, весёлый, с планами на жизнь, — давно исчез. Вместо него был этот человек в промокшей майке, ползающий в грязи за кусками железа, которые я только что выбросила из окна.
Я потянула створки окна на себя, повернула шпингалеты, отсекая звуки улицы и холод. Комната сразу стала какой‑то пустой и непривычной. Без всех этих блестящих коллекторов, турбин и амортизаторов она выглядела просто кабинетом — старым, захламлённым, но обычным.
Прислонилась лбом к холодному стеклу. Уголки губ медленно поползли вверх. Впервые за много месяцев я почувствовала, что могу дышать полной грудью. В голове крутилась одна мысль: «Всё. Это закончилось».
Завтра будет тяжёлый день — нужно сменить замки, разобрать остатки хлама, выбросить старые коробки. Может быть, помыть окна, которые Андрей обещал заменить три года назад. Но одно я знала точно: копить на новый мотор для чужой машины я больше не буду.
Прошла на кухню, поставила чайник. Руки больше не дрожали. Спина всё ещё ныла после рабочего дня, но это была нормальная, человеческая усталость, а не изнеможение загнанной лошади. Налила себе чашку чая, села за стол и посмотрела в окно.
Во дворе Андрей всё ещё копошился в грязи, подсвечивая себе экраном телефона. Он что‑то бормотал, отряхивал детали, складывал их в кучу. Потом поднял голову, посмотрел на наши окна. Я не отступила, не спряталась — просто смотрела на него через стекло. Он понял, что я здесь, и на секунду замер. Потом опустил голову и продолжил своё занятие.
Я сделала глоток горячего чая. Он был горьковатым — я забыла положить сахар, — но никогда ещё он не казался мне таким вкусным.
За окном ноябрьский ветер гнал по асфальту сухие листья. Где‑то далеко завыла сирена скорой помощи. А в моей квартире впервые за долгое время было по‑настоящему спокойно.
Допила чай, встала из‑за стола и пошла в спальню. Завтра новый день. И он будет моим. По‑настоящему моим.