— Стасик, ну куда ты этот кусок откладываешь? Самое полезное же! Ешь, давай, тебе силы нужны, ты вон какой бледный, одни глаза остались. Мужик должен мясо есть, а не эту траву, что твоя жена в холодильнике держит.
— Тетя Валь, я не могу больше... Правда, спасибо, очень вкусно, но жирно очень с утра, — жалкий, сдавленный голос Стаса доносился из кухни, перекрываемый ревом телевизора.
Ольга стояла в коридоре, прижавшись спиной к прохладным обоям, и с ненавистью смотрела на свои домашние тапочки. Ей не хотелось идти туда. Не хотелось видеть мужа, который превратился в желе, и эту грузную женщину в цветастом халате, оккупировавшую её территорию. На часах было семь тридцать утра. Из кухни, где работал телевизор на громкости, способной разбудить покойников в соседнем морге, несло пережаренным луком и топленым свиным салом. Этот тяжелый, маслянистый дух пропитал, казалось, даже бетонные перекрытия.
Ольга глубоко вдохнула, задержала дыхание, словно перед нырком в сточную канаву, и шагнула в кухню.
Картина была привычной для последнего месяца, но от этого не менее отвратительной. Стас сидел за столом, сгорбившись над тарелкой, полной лоснящихся шкварок и жареной картошки. Его лицо выражало смесь мученической покорности и физического страдания. Напротив, заняв собой половину пространства и заблокировав проход к кофемашине, возвышалась тетя Валя. Она что-то энергично мешала на сковороде, брызгая раскаленным маслом на идеально чистую (когда-то) индукционную плиту.
— О, проснулась наша спящая красавица! — гаркнула родственница, даже не обернувшись, а лишь ловко подцепила лопаткой очередной кусок чего-то жареного. — Садись, Олька, пока горячее. А то ходишь бледная, как моль в обмороке. Вон, на мужа посмотри, хоть румянец появился, как я приехала.
Ольга подошла к столешнице, стараясь не наступить на какие-то крошки, щедро рассыпанные по полу.
— Доброе утро, — произнесла она сухо, стараясь перекричать бодрый голос ведущей ток-шоу, вещавшей о грибке стопы. — Тетя Валя, можно звук убавить? У нас соседи снизу с маленьким ребенком, они жаловались вчера.
Валентина Петровна демонстративно грохнула сковородкой о подставку.
— Жаловались они! Ишь ты, нежные какие. А мне что, по губам читать? У меня, между прочим, слуховой нерв атрофируется, мне врач сказал звуковой фон создавать. И вообще, Оля, ты бы лучше мужу чаю налила, чем указывать старшим. Сидишь в телефоне своем целыми днями, а в доме — шаром покати. Ни борща нормального, ни пирогов. Один силос в ящиках.
Ольга молча открыла шкафчик, достала свою чашку. На дне чашки обнаружился засохший ободок от кефира. Видимо, тетя Валя пила из неё вчера вечером и «забыла» помыть. Ольгу передернуло. Она швырнула чашку в раковину, звон фарфора потонул в шуме телевизора.
— Я просила не брать мою посуду, — процедила она сквозь зубы. — У вас есть выделенный набор. И я просила не жарить на сале. Вонь стоит такая, что одежда в шкафу пропиталась.
— Какая цаца! — всплеснула руками тетка, поворачиваясь к ней всем своим внушительным корпусом. Халат на груди разошелся, демонстрируя застиранную ночнушку. — Сало — это натурпродукт! Витамины! А твои эти мюсли — корм для попугаев. Стасик, скажи ей! Ты же сам вчера говорил, как вкусно.
Стас, который в этот момент пытался незаметно выплюнуть кусок жира в салфетку, замер, пойманный с поличным. Он поднял на жену глаза побитой собаки.
— Оль, ну правда, вкусно... по-домашнему, — промямлил он, избегая встречаться с ней взглядом. — Тетя Валя старалась, встала в шесть утра...
— Вот! — торжествующе подняла палец вверх тетка. — Слышала? Мужика кормить надо, а не "здоровым питанием" морить. Ты бы, Оля, лучше о себе подумала. В твоем возрасте уже двоих родить надо было, а ты все карьеру строишь да фигуру блюдешь. Вон, кожа да кости, смотреть страшно. Мужики таких не любят, им подержаться надо за что-то. Уйдет ведь Стасик, как пить дать уйдет к нормальной бабе, которая пельменей налепит.
Ольга почувствовала, как внутри закипает холодная ярость. Она медленно повернулась к мужу. Тот поспешно запихивал в рот остатки хлеба, лишь бы не отвечать.
— Стас, тебе пора, — ледяным тоном сказала она. — Опоздаешь.
— Да, точно, бегу, — он вскочил, едва не опрокинув стул. — Спасибо, тетя Валя! Очень сытно. Я побежал.
Он чмокнул воздух где-то в районе щеки тетки, быстро, боком протиснулся мимо Ольги, стараясь не задеть её даже рукавом, и выскочил в коридор. Через минуту хлопнула входная дверь.
Ольга осталась одна. Наедине с запахом гари, орущим телевизором и женщиной, которая смотрела на неё с нескрываемым превосходством победителя.
— Ну чего стоишь? — буркнула тетя Валя, сгребая грязные тарелки в раковину, прямо поверх Ольгиной чашки. — Ешь давай, пока не остыло. Я там тебе майонеза добавила, чтоб пожирнее было. А то смотреть на тебя тошно.
Ольга посмотрела на тарелку, где в луже масла плавало нечто бесформенное.
— Я не буду это есть, — твердо сказала она. — И, пожалуйста, уберите за собой кухню. Я вечером приду — чтобы ни крошки не было.
— Ишь ты, командирша выискалась, — проворчала тетка, включая воду на полную мощность, так что брызги полетели на пол. — В своем доме будешь командовать, а тут племянник живет. Родная кровь. А ты... ты еще докажи, что достойна.
Ольга развернулась и вышла из кухни, чувствуя спиной тяжелый, оценивающий взгляд. Кофе она сегодня так и не попила.
— Оля, пусти! Ты мне рукав оторвешь! Что на тебя нашло? — зашипел Стас, когда жена, едва переступив порог квартиры и не разуваясь, молча вцепилась в его домашнюю футболку и рывком потащила в сторону ванной комнаты.
Ольга не отвечала. Она дышала тяжело, с присвистом, словно пробежала марафон. В прихожей её встретил не привычный запах лавандового диффузора, а тяжелый дух дешевого стирального порошка вперемешку с чем-то кислым, напоминающим прокисшие щи. Но добило её не это.
Проходя мимо гостиной, она увидела картину, которая теперь стояла перед глазами, пульсируя красной пеленой ярости. Её любимый бежевый диван, купленный в кредит полгода назад, был застелен старым, пахнущим нафталином пледом в жуткую коричневую клетку. А на журнальном столике из закаленного стекла — её гордости, который она протирала специальным средством, чтобы не оставалось разводов — покоились пятки Валентины Петровны. Голые, желтые, потрескавшиеся пятки с въевшейся в трещины грязью.
Тетка полулежала, щелкая семечки прямо в хрустальную вазочку для конфет, и смотрела какой-то сериал, где героини визжали друг на друга так, что дребезжали стекла в серванте.
— Олька, ты чего там топчешься? — крикнула тетка, не поворачивая головы, и смачно сплюнула шелуху. — Стасик, скажи ей, пусть не мельтешит, я самую суть пропущу! Там Хуан узнал, что Мария его сестра!
Ольга захлопнула дверь ванной комнаты, провернула защелку замка и прижалась к двери спиной, отрезая их со Стасом от остального мира. В тесном помещении, выложенном белой плиткой, гудело эхо от работающей вытяжки. Стас стоял у раковины, переминаясь с ноги на ногу, и виновато потирал покрасневшее запястье.
— Ты видел это? — спросила Ольга тихо, глядя мужу прямо в переносицу. — Ты видел, где её ноги?
— Оль, ну она пожилой человек, у неё отеки, вены болят... — забормотал Стас, отводя взгляд к корзине с грязным бельем. — Ей врач сказал ноги выше головы держать. Ну что ты завелась? Подумаешь, столик. Протрем потом спиртом.
— Протрем? — Ольга горько усмехнулась. Она подошла к нему вплотную. От мужа пахло теми же котлетами, что и от всей квартиры. Он стал частью этого болота, он в нем растворился. — Стас, посмотри на меня. В глаза мне посмотри!
Муж неохотно поднял глаза. В них плескался липкий страх. Не перед ней, а перед необходимостью что-то решать.
— Твоя тетка приехала к нам «на пару дней» погостить месяц назад и теперь спит в нашей гостиной, смотрит сериалы на полной громкости и учит меня жизни! Ты обещал, что она уедет через неделю! Я не могу одеваться, как хочу, в собственном доме! Выбирай: или она уезжает сегодня, или я ухожу от тебя!
Стас дернулся, как от удара током. Он попытался обнять её, положить руки на плечи, но Ольга сбросила их резким движением.
— Оленька, котенок, ну куда она поедет на ночь глядя? — заскулил он, и этот его тон, обычно вызывавший умиление, сейчас вызывал только тошноту. — У неё давление скачет. Она вчера тонометр три раза доставала. Ну как я её выгоню? Она же мать заменила мне, когда родители погибли... Ну потерпи еще чуток. Неделю, может две. Ей обследование закончить надо.
— Какое обследование, Стас?! — Ольга уже не шептала, голос сорвался на звенящий фальцет. — Она не ходит ни в какую поликлинику! Она целыми днями сидит на диване, жрет нашу еду и обсуждает меня по телефону со своими деревенскими подругами! Я слышала вчера! Я, оказывается, «белоручка» и «пустоцвет»! Ты это слышал?
Стас покраснел, пятна пошли по шее.
— Она не со зла... Это у них в роду так принято, по-простому...
— По-простому?! — Ольга задохнулась от возмущения. — Она переставила мою обувь в коридоре, потому что «так энергия не течет»! Она выкинула мой крем за пять тысяч, потому что он «химией воняет», и поставила туда банку с каким-то гусиным жиром! Стас, это мой дом! Я плачу за эту квартиру половину ипотеки! Почему я должна чувствовать себя здесь приживалкой?
В дверь ванной требовательно и гулко забарабанили. Удары были тяжелыми, словно били не кулаком, а поленом.
— Эй, голубки! — раздался зычный голос Валентины Петровны, перекрывая шум воды в трубах. — Вы чего там заперлись? Воду льете почем зря, счетчик-то крутится! Стасик, у тебя живот прихватило? Я же говорила, не надо было эту гадость магазинную в обед есть! Выходи, я тебе активированного угля дам!
Стас вжал голову в плечи. Он выглядел как нашкодивший школьник, которого застукали за курением.
— Сейчас, тетя Валь! — крикнул он дрожащим голосом в дверь. — Мы... мы руки моем!
— Руки они моют! — проворчала тетка за дверью, дернув ручку так, что замок жалобно хрустнул. — Делом бы занялись, может, дети бы пошли. А то только шептаться по углам умеете. Давайте быстрее, мне в туалет надо, сериал на рекламу прервался!
Ольга смотрела на мужа с выражением брезгливости, смешанной с жалостью.
— Ты слышишь? — спросила она тихо. — Ей плевать на нас. Ей плевать на твое личное пространство, на мое... Она нас сжирает, Стас. И ты ей позволяешь.
— Оль, ну пожалуйста, — Стас сложил ладони в молитвенном жесте. — Не начинай. Я поговорю с ней. Обязательно поговорю. Завтра. Или на выходных. Мягко намекну, что пора и честь знать. Но не сегодня! Не устраивай сцен. У меня сердце колет от этих криков.
— У тебя сердце колет? — Ольга отступила к стене, чувствуя холод кафеля лопатками. — А у меня жизнь рушится. Ты трус, Стас. Ты просто патологический трус. Ты боишься обидеть тетку, которую видишь раз в пять лет, но тебе плевать, что твою жену каждый день унижают в её собственной квартире.
— Не говори так! — вскинулся он, впервые за разговор проявив хоть какие-то эмоции, кроме страха. — Я тебя люблю! Но я не могу вышвырнуть старого человека на улицу! Это бесчеловечно!
— А превращать мою жизнь в ад — это человечно? — Ольга смотрела на него сухими, воспаленными глазами. — Значит так. Я даю тебе время до ужина. Если за ужином ты не скажешь ей о дате отъезда — конкретной дате, не "когда-нибудь", а завтра или послезавтра — я начну действовать сама. И тебе это не понравится.
В дверь снова ударили, на этот раз, кажется, ногой.
— Стас! Ты там уснул, что ли? — голос тети Вали стал визгливым. — У меня пузырь лопнет! Имейте совесть! Интеллигенция хренова!
Стас дернулся к двери, чтобы открыть, но Ольга перехватила его руку. Её пальцы были ледяными.
— До ужина, Стас. Это твой последний шанс остаться мужиком в этом доме.
Она щелкнула замком и распахнула дверь. Валентина Петровна, навалившаяся на полотно всей своей массой, едва не ввалилась внутрь. Она была красная, растрепанная, в том же засаленном халате.
— Ну наконец-то! — гаркнула она, отпихивая Ольгу бедром в сторону, словно та была пустым местом. — Совсем стыд потеряли. Очередь тут, как в мавзолей!
Тетка с грохотом захлопнула дверь перед носом Ольги. Изнутри тут же раздались звуки, не оставляющие сомнений в том, зачем она так рвалась.
Ольга посмотрела на Стаса. Тот стоял в коридоре, разглядывая узор на обоях, лишь бы не встречаться с ней взглядом.
— Я буду на кухне, — сказала она мертво. — Готовить ужин. Тот самый, за которым ты все решишь.
Она развернулась и пошла прочь, чувствуя, как внутри неё, где раньше была любовь и нежность, разрастается огромная, холодная пустота.
— Ну что, Стасик, язык проглотил? Сидишь, как мышь под веником, глаз не поднимаешь. Аль случилось чего на работе? Или женушка твоя опять мозг чайной ложечкой выела в ванной? — Валентина Петровна с шумом втянула в себя горячий чай из блюдца, отставив мизинец на манер купчихи.
Стас дернулся, звякнув вилкой о край тарелки. Он сидел, вжав голову в плечи, и с остервенением пилил ножом жесткую, истекающую жиром котлету, которую тетка называла «мужской радостью». Ольга сидела напротив. Ее тарелка была пуста. Она не ела. Она ждала. Прошло уже полчаса с начала ужина, а муж так и не открыл рот, чтобы произнести обещанное. Он жевал, глотал, вытирал пот со лба, но молчал, трусливо пряча взгляд в маслянистых разводах подливы.
— Вкусно, теть Валь, — выдавил он наконец, не глядя на жену. — Очень. Спасибо.
Ольга почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Тонкая, невидимая нить, связывающая ее с этим человеком, лопнула с сухим треском.
— Конечно, вкусно! — гаркнула тетка, довольно оглаживая свой необъятный живот. — Это тебе не траву жевать. Кстати, Олька, я там в ванной ревизию провела. Пока вы там шептались.
Ольга медленно подняла глаза. Взгляд Валентины Петровны был торжествующим, наглым, взглядом оккупанта, который не просто занял территорию, но и установил свои законы.
— Какую ревизию? — голос Ольги был ровным, пугающе спокойным.
— А такую! Выкинула я твои эти баночки разноцветные. Тьфу, срамота! — Валентина Петровна пренебрежительно махнула рукой. — Почитала состав — одна химия! Диметил-чего-то-там... Яд это! Ты ж себя травишь и мужа травишь, дышать в доме нечем от твоих духов. Я там тебе на полочку поставила банку с барсучьим жиром и хозяйственное мыло. Настоящее, 72 процента! Вот чем баба мыться должна, чтоб здоровой быть, а не этими соплями французскими за пять тысяч.
Ольга побелела. Ее пальцы сжались в кулаки под столом так, что ногти впились в ладони. Французская сыворотка, которую она ждала под заказ два месяца. Увлажняющий крем, стоивший половину ее аванса. Все это сейчас лежало в мусорном ведре, перемешанное с картофельными очистками и окурками.
— Стас, — произнесла она тихо, но отчетливо. — Ты слышишь? Она выбросила мои вещи.
Муж поперхнулся котлетой. Он закашлялся, лицо его побагровело, глаза заслезились.
— Оль... ну... тетя Валя как лучше хотела, — прохрипел он, стуча себя кулаком в грудь. — Она же старой закалки человек... не разбирается в брендах... Зачем ты так сразу? Купим новые.
— Купим новые? — переспросила Ольга, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Ты даже не скажешь ей, что она не имеет права трогать мои вещи?
— Ишь ты, «права»! — взвилась тетка, грохнув ладонью по столу так, что подпрыгнула сахарница. — Ты, девка, не заговаривайся! Я тебе добра желаю! Ты на себя в зеркало глянь — кожа серая, глаза ввалились. Мужику баба нужна сочная, румяная, чтоб ухватить было за что! А ты — вобла сушеная. Вот Стасик и ходит смурной, небось стыдно с такой женой на людях показаться.
Ольга медленно встала из-за стола. Стул с противным скрежетом проехался ножками по плитке.
— Значит так, — сказала она ледяным тоном, глядя поверх головы тетки, прямо на часы с кукушкой. — Ужин окончен. Стас, ты хотел что-то сказать Валентине Петровне. Я жду. Прямо сейчас.
Стас замер с вилкой у рта. Котлета дрогнула и шлепнулась обратно в тарелку, забрызгав жиром скатерть. Он перевел испуганный взгляд с жены на тетку и обратно.
— Э-э-э... теть Валь... — начал он, запинаясь, и голос его предательски дрогнул. — Тут такое дело... Мы с Олей хотели... ну, в общем...
— Чего мямлишь? — перебила тетка, прищурившись. — Говори как мужик! Денег, что ли, надо? Так я пенсию получила, могу одолжить до получки. Небось опять на тряпки свои потратили?
— Нет, не денег... — Стас судорожно сглотнул. — Мы хотели спросить... когда вы... ну... планируете домой ехать? Просто у нас... ремонт скоро... да и места маловато...
— Домой? — Валентина Петровна откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. — А я что, вам мешаю? Я, значит, к родному племяннику приехала, душу вкладываю, готовлю, убираю, а вы меня — за порог? Как собаку шелудивую?
— Нет-нет! — замахал руками Стас, бледнея. — Что вы, теть Валь! Мы просто... ну, вы же сами говорили, на пару дней... а уже месяц прошел...
— Месяц! — фыркнула тетка. — Да хоть год! Я тебе мать заменила, когда ты сопли на кулак мотал! Я тебе, между прочим, квартиру эту завещала! А ты теперь жену свою слушаешь, эту вертихвостку городскую? Да она тебя в могилу сведет своими диетами!
Ольга шагнула вперед, опираясь ладонями о стол.
— Эта квартира, Валентина Петровна, куплена в ипотеку. Нами. Вдвоем. И вы к ней никакого отношения не имеете. И завещать нам вашу развалюху в деревне, которая стоит меньше моего ноутбука, не нужно. Нам нужно только одно: чтобы вы собрали свои вещи и уехали. Завтра утром.
— Ах ты ж дрянь такая! — тетка вскочила, опрокинув стул. Ее лицо налилось кровью. — Стасик! Ты слышишь, как она со мной разговаривает?! Скажи ей! Ты мужик или тряпка половая?!
Все взгляды скрестились на Стасе. Он сидел, вжавшись в стул, маленький, жалкий, раздавленный двумя женщинами. Его губы дрожали.
— Оль... — проскулил он. — Ну зачем ты так грубо... Тетя Валя... она же... ну давай не завтра. Давай через недельку...
В кухне повисла звенящая тишина. Слышно было только, как капает вода из крана, который тетка так и не починила, несмотря на обещания. Ольга смотрела на мужа, и в ее глазах больше не было ни злости, ни обиды. Только холодное, равнодушное презрение.
— Я тебя услышала, Стас, — сказала она тихо. — Через недельку. Хорошо.
Она развернулась и вышла из кухни.
— Вот и правильно! — торжествующе крикнула ей в спину тетка. — Знай свое место, пигалица! Стасик, давай еще котлетку, а то ты совсем исхудал от нервов.
Ольга прошла в спальню. Достала из шкафа большой чемодан на колесиках. Открыла его и начала методично, без суеты, складывать в него свои вещи. Джинсы, блузки, белье. Косметичку с остатками уцелевшей косметики. Документы. Ноутбук.
Через десять минут она вышла в прихожую, катя за собой чемодан. На кухне все еще слышался голос тетки, распекающей Стаса за мягкотелость, и звон посуды.
Ольга надела пальто, обулась. Посмотрела на свое отражение в зеркале. Бледная, с темными кругами под глазами, но с прямой спиной и решительным взглядом.
— Прощай, Стас, — прошептала она в пустоту коридора. — Кушай котлеты. Тебе силы понадобятся.
Она открыла дверь и вышла на лестничную площадку, оставив ключи на тумбочке. Дверь захлопнулась с глухим стуком, отрезая ее от запаха жареного лука, скандалов и мужа, который так и не смог стать мужчиной. Впереди была ночь, холодный осенний ветер и неизвестность. Но впервые за месяц Ольга дышала полной грудью.
Ночной октябрьский воздух ударил в лицо влажной, отрезвляющей пощечиной. Ольга остановилась у подъезда, жадно хватая ртом кислород, который казался сладким после спертого духа жареного лука и безысходности, пропитавшего квартиру на пятом этаже. Колесики чемодана глухо стукнули, когда она скатила его с пандуса. Этот звук был похож на точку в конце длинного, мучительно скучного предложения.
Она достала телефон и вызвала такси. Палец дрожал, но не от холода, а от адреналина, бурлящего в крови. Сверху, из открытой форточки кухни, донесся приглушенный, но узнаваемый бас Валентины Петровны:
— ...и слава Богу! Баба с возу — кобыле легче! Найдешь себе нормальную, деревенскую, кровь с молоком! А эта... ни кожи, ни рожи, одни амбиции!
Ольга подняла голову. В желтом квадрате окна мелькнула тень Стаса. Он, наверное, стоял там, глядя вниз, в темноту двора, но так и не решился окликнуть её. Трусость — это не временное состояние, поняла Ольга. Это диагноз. Хронический и неизлечимый.
Такси, старенький «Логан», подъехало через три минуты. Водитель, пожилой мужчина в кепке, молча вышел, закинул её чемодан в багажник и вопросительно посмотрел на заплаканное лицо пассажирки.
— В центр, пожалуйста. К гостинице «Октябрьская», — сказала она, садясь на заднее сиденье.
Машина тронулась, и знакомый двор с детской площадкой, где она когда-то мечтала гулять с их будущим ребенком, поплыл назад, растворяясь в дождевой дымке. Телефон в кармане завибрировал. На экране высветилось: «Любимый». Ольга смотрела на это слово, и оно казалось ей чужим, словно написанным на иностранном языке.
— Алло? — она все-таки ответила, хотя знала, что не должна.
— Оля! Оленька, ты где? — голос Стаса срывался на визг. — Вернись, пожалуйста! Тетя Валя уже успокоилась, она чай пьет. Ну куда ты на ночь глядя? Это же глупо! Мы же семья!
На заднем фоне слышалось громкое хлюпанье и комментарии тетки: «Не унижайся, Стас! Пускай побегает, проветрится. Жрать захочет — приползет».
— Семья? — переспросила Ольга тихо. — Стас, у нас нет семьи. У тебя есть семья — это Валентина Петровна. А я была просто обслуживающим персоналом с функцией выплаты ипотеки.
— Не говори так! Я люблю тебя! — закричал он. — Я завтра же поговорю с ней! Честное слово!
— Ты уже поговорил, Стас. Твое молчание было красноречивее любых слов. Ключи на тумбочке. Завтра я пришлю риелтора оценить мою долю в квартире. И да... передай Валентине Петровне, что барсучий жир ей очень пригодится. Ею она сможет натирать тебе спину, когда ты надорвешься, таская её чемоданы. Потому что я этого делать больше не буду.
Она нажала «отбой» и сразу же заблокировала номер. Затем открыла банковское приложение и перевела остаток денег с общего счета на свой личный. Это была ее зарплата, пришедшая вчера. Справедливость, подумала она, начинается с мелочей.
Прошел месяц.
Ольга сидела в уютном кафе, помешивая ложечкой капучино. Напротив нее сидела подруга, Катя, и с восторгом рассматривала новый Ольгин маникюр.
— Слушай, ты просто светишься! — восхитилась Катя. — А ведь всего тридцать дней прошло. Как там твой... бывший?
Ольга усмехнулась. Она знала, как он. Общие знакомые докладывали регулярно, словно сводки с фронта.
— Плохо, Кать. Ипотеку платить одному тяжело, особенно когда половина зарплаты уходит на «правильные» деревенские продукты для тетушки. Говорят, он ходит в мятых рубашках, похудел, осунулся. Валентина Петровна теперь там полноправная хозяйка. Переклеила обои в гостиной на какие-то цветочки, выкинула наш диван и привезла свою перину.
— А он не пытался тебя вернуть?
— Пытался. Приходил к офису неделю назад. С цветами. Вялыми какими-то, видимо, по акции брал, — Ольга отпила кофе, вспоминая ту встречу.
Стас выглядел жалко. У него дрожали руки, под глазами залегли тени. От него пахло тем самым специфическим запахом старости и лекарств, который привезла с собой тетка. Он плакал, хватал Ольгу за рукав нового пальто, умолял простить. Говорил, что тетка его «заела», что он не может вздохнуть в собственном доме, что она контролирует каждый его шаг.
— И что ты ему сказала? — спросила Катя, подавшись вперед.
— Я сказала ему правду, — Ольга посмотрела в окно, где кружились первые снежинки. — Я сказала, что благодарна ему. Если бы не его трусость и не приезд тетки, я бы еще лет десять жила в иллюзиях, тратила молодость на человека, который меня не ценит, и пыталась бы заслужить любовь, которой нет. Они освободили меня.
— А он?
— А он остался стоять на тротуаре. Знаешь, Кать, самое страшное было не уйти. Самое страшное было обернуться и понять, что мне его совершенно не жаль.
Телефон Ольги снова пискнул. Пришло уведомление от риелтора: «Покупатель на вашу долю найден. Готовы выходить на сделку в четверг».
Ольга улыбнулась и отложила телефон. Впереди была новая жизнь. Своя собственная квартира, пусть пока и съемная, где на полочке в ванной стояли ее любимые кремы, где пахло лавандой, а не щами, и где никто, абсолютно никто не имел права указывать ей, как жить.
— За свободу? — предложила Катя, поднимая свою чашку.
— За уважение к себе, — поправила её Ольга, звонко чокаясь фарфором. — Это стоит гораздо дороже.
Где-то на другом конце города, в квартире с цветочными обоями, Стас сидел на кухне и давился жесткой котлетой под пристальным взглядом тети Вали, бормочущей телевизору проклятия. Он смотрел на пустой стул напротив и только сейчас, спустя месяц, по-настоящему понимал: этот стул останется пустым навсегда. Но было уже слишком поздно…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ