– Дети, в этом году встречаем у нас! – свекровь Зинаида Павловна сообщила это тоном, не терпящим возражений. – Семья должна быть вместе.
Я посмотрела на мужа. Андрей отвёл глаза.
Шесть лет мы встречали Новый год у свекрови. Шесть лет я резала оливье на её кухне, слушала замечания про пересоленную селёдку и смотрела, как она открывает мои подарки с выражением «ну что за дешёвка». Шесть лет я мечтала о празднике дома, вдвоём с мужем, в тишине, без этого цирка.
– Мам, мы ещё не решили, – начал Андрей.
– А что тут решать? Я уже индейку заказала. На шесть человек.
Шесть человек – это она, мы с Андреем, её сестра Валентина, племянник Костя и его новая пассия. Полный комплект для идеального кошмара.
– Зинаида Павловна, может, в этом году мы дома отметим? – попробовала я. – Всё-таки хочется иногда...
– Что хочется? – она посмотрела на меня как на таракана. – Сидеть вдвоём в четырёх стенах? Андрюша, ты слышишь свою жену? Она хочет лишить тебя семьи на праздник!
– Мам, Лена не это имела в виду...
– Я прекрасно поняла, что она имела в виду. Тридцать первого, к шести. Лена, ты салат принесёшь. И шубу. И заливное. Я напишу список.
Список пришёл в тот же вечер. Четырнадцать пунктов. Оливье, шуба под шубой, заливное, пирог с капустой, торт «Наполеон» домашний, нарезка трёх видов, соленья, канапе на двадцать штук. На двадцать штук – для шести человек. И в конце приписка: «Всё должно быть свежее, не магазинное. Ты же хозяйка».
Андрей прочитал список и пожал плечами.
– Ну мама же просит.
– Андрей, это два дня готовки! У меня отчёт горит, новогодний корпоратив, я не успеваю!
– Лен, ну давай ты часть купишь?
– Там написано – не магазинное.
– Мама не узнает.
Мама узнает. Мама всегда узнаёт. Мама в прошлом году определила покупной холодец по «неправильной консистенции» и два часа рассказывала, как её невестка не уважает традиции.
Я готовила. Три дня. После работы. Торт до двух ночи, заливное с утра, оливье вечером тридцатого. Руки пахли луком, глаза слипались, спина болела. Андрей смотрел футбол и иногда заглядывал на кухню: «Вкусно пахнет».
Тридцать первого мы приехали в пять. Четыре пакета еды. Я еле дотащила.
– Что так поздно? – Зинаида Павловна открыла дверь в фартуке. – Я тут одна кручусь с самого утра!
Она не предложила помочь с пакетами. Я занесла сама.
Стол был накрыт наполовину. Её половина – индейка и селёдка. Моя половина – всё остальное.
– Расставляй, – скомандовала свекровь. – И переоденься, ты в этом свитере как уборщица.
Я была в новом платье. Синем, с серебряной вышивкой. Купила специально. Двенадцать тысяч рублей.
– Это платье, – сказала я.
– Платье? – она оглядела меня с ног до головы. – Ну, на вкус и цвет. Андрюша, а ты почему жену так одеваешь? Стыдно же людям показать.
Андрей промолчал.
Валентина с Костей и его девушкой приехали к семи. Девушку звали Кристина, ей было двадцать три, и она работала моделью. Зинаида Павловна смотрела на неё с обожанием.
– Кристиночка, какая ты красавица! Вот это платье! Лена, посмотри, как надо одеваться!
Кристиночка была в чёрном мини с блёстками. Выглядела как на корпоратив в ночной клуб. Но она была «красавица», а я – «как уборщица».
Сели за стол. Зинаида Павловна оглядела мои блюда.
– Оливье жидковат. Ты майонеза пожалела?
– Нет, положила как обычно.
– Обычно у тебя тоже жидковат. Я же говорила – домашний майонез надо. А ты опять «Слобода» свою.
– Это «Махеевъ».
– Один чёрт. Заливное где?
– В холодильнике, чтобы не растеклось.
– Неси. И шубу неси. Что ты сидишь?
Я встала. Принесла заливное, шубу, канапе. Расставила. Села.
– А хлеб? – Зинаида Павловна подняла брови. – Хлеб кто будет резать?
Я снова встала.
– Лена, ну ты совсем, – вздохнула свекровь. – Приходишь в гости и сидишь как барыня. Люди ждут!
Люди – это Костя с Кристиной, которые листали телефоны, и Валентина, которая уже налила себе коньяку.
Андрей молчал. Он всегда молчал.
К десяти я поняла, что больше не выдержу. Зинаида Павловна успела обсудить мою причёску («растрёпанная какая-то»), мою работу («бумажки перекладывает, а денег нет»), наш ремонт («шесть лет женаты, а квартира как общежитие») и наши планы на детей («пора бы уже, не молодеете»).
Андрей кивал. Иногда говорил «мам, ну хватит». Зинаида Павловна отвечала «я правду говорю» и продолжала.
Кристина смотрела на меня с жалостью. Даже Кристина.
Без пятнадцати двенадцать разлили шампанское. Зинаида Павловна встала с бокалом.
– За семью! За то, чтобы Андрюша наконец стал мужиком и заставил жену нормально готовить!
Она засмеялась. Валентина захихикала. Костя усмехнулся.
Я посмотрела на Андрея. Он смотрел в стол.
– Шучу, шучу, – махнула свекровь. – Лена у нас без чувства юмора. Ты вообще когда-нибудь смеёшься?
Я молчала.
Куранты начали бить. Все встали, чокнулись, выпили. Зинаида Павловна обняла Андрея, расцеловала в щёки. Меня не обняла. Мне кивнула.
После курантов Валентина включила телевизор. Новогодний огонёк. Кристина танцевала с Костей. Зинаида Павловна сидела на диване и комментировала.
– Вот Пугачёва, а как держится! Не то что некоторые, в тридцать пять уже развалина.
Мне тридцать четыре.
– Лена, ты посуду когда будешь мыть? Гора же!
Гора – это двадцать тарелок, которые накопились за вечер. Половина – от её индейки.
– Зинаида Павловна, может, утром?
– Утром? Ты что, совсем? В Новый год грязная посуда в раковине – год грязным будет! Иди мой.
Я встала. Пошла на кухню. Открыла воду.
Из комнаты доносился смех. Андрей рассказывал что-то, свекровь хохотала. «Андрюша, какой ты у меня юморист!»
Я мыла тарелки и плакала. Тихо, чтобы никто не слышал. Новый год. Праздник. Семья.
Андрей зашёл в час ночи.
– Ты чего тут так долго?
– Посуда.
– А чего глаза красные?
– Лук резала.
– А, ну ладно. Мам торт достать просила. Ты принесёшь?
Я принесла торт. Свой торт. Тот, который делала до двух ночи.
Зинаида Павловна попробовала.
– Коржи суховаты. Ты крем пожалела?
– Нет.
– Ну, на вкус и цвет. Кристина, ты не ешь? Правильно, фигуру бережёшь. А Лене можно, ей уже всё равно.
Два часа ночи. Три. Четыре. Валентина уснула в кресле. Костя с Кристиной ушли в другую комнату. Андрей дремал на диване. Зинаида Павловна смотрела телевизор и комментировала каждый номер.
– Лена, чай сделай.
Я сделала чай.
– Лена, плед принеси.
Я принесла плед.
– Лена, окно закрой, дует.
Я закрыла окно.
В пять утра свекровь наконец сказала:
– Ладно, укладывайтесь. Комнату Андрюшину я вам постелила. Только не шумите, мне вставать рано.
Рано – это в десять. Когда я должна буду встать ещё раньше и приготовить завтрак.
Мы легли. Андрей отвернулся к стене и сразу захрапел.
Я лежала и смотрела в потолок. Шесть лет. Шесть Новых годов. Сто сорок четыре часа праздников, которые были не праздниками, а каторгой.
Утром Зинаида Павловна встала в девять. Я – в восемь.
– О, ты уже готовишь? Молодец. Только яичницу не пережарь, как в прошлый раз.
Я жарила яичницу, резала бутерброды, варила кофе. Зинаида Павловна сидела в халате и читала советы.
– Хлеб толсто режешь. Колбасу тонко. Масла много. Лена, ты вообще готовить умеешь?
Шесть лет я слушаю это. Шесть лет я терплю. Шесть лет я молчу, потому что «это же мама Андрея». Потому что «надо уважать старших». Потому что «семья важнее».
Андрей вышел к завтраку. Поцеловал мать в щёку. Мне кивнул.
– Вкусно, мам.
– Это Лена готовила.
– А, ну нормально.
Нормально. Не «вкусно». Нормально.
После завтрака Зинаида Павловна велела мне убрать со стола, помыть посуду, пропылесосить гостиную и вынести ёлку. Да, ёлку. Первого января утром. Потому что «хватит мусорить».
Я выносила ёлку, когда услышала их разговор.
– Мам, мы, наверное, поедем.
– Куда поедем? А обед? Я курицу достала!
– Лене надо отдохнуть.
– Отдохнуть? От чего? Она же ничего не делает!
Ничего не делает. Три дня готовки. Вечер прислуживания. Ночь посуды. Утро завтрака. Ничего.
Я вернулась в комнату. Андрей смотрел на меня виновато.
– Лен, мам обед хочет...
Я подошла к вешалке. Взяла куртку. Надела.
– Ты куда? – Зинаида Павловна вытаращила глаза.
– Домой.
– Как домой? А обед?
– Готовьте сами.
– Лена! Ты что себе позволяешь?
Я застегнула молнию. Взяла сумку.
– Лена, я с тобой разговариваю!
Я повернулась.
– Зинаида Павловна. Шесть лет я готовлю, убираю, обслуживаю и молчу. Шесть лет вы меня унижаете. Шесть лет ваш сын делает вид, что ничего не происходит. Хватит.
– Андрей! – свекровь повернулась к сыну. – Ты слышишь, что она говорит?
– Лен, может, не надо... – начал Андрей.
– Надо, – сказала я. – Ты едешь или остаёшься?
Он молчал. Смотрел то на меня, то на мать.
– Андрюша, ты не посмеешь! – Зинаида Павловна схватила его за руку. – Я твоя мать!
Андрей вздохнул.
– Лен, давай потом поговорим...
– Потом – это когда? Через шесть лет?
Я открыла дверь.
– Не нравится – скатертью дорожка! – крикнула свекровь мне в спину. – Найдём Андрюше нормальную жену!
Я не обернулась.
Вызвала такси. Ехала домой одна. Первого января, в двенадцать дня. По пустой Москве, мимо ёлок и гирлянд.
Дома было тихо. Чисто. Никто не кричал, не требовал, не унижал.
Я села на диван и заплакала. От обиды. От усталости. От шести лет молчания.
Андрей приехал вечером. Без цветов, без извинений.
– Мама очень расстроена.
– А я?
– Ты тоже, наверное. Но ты же понимаешь, она старый человек...
– Ей пятьдесят восемь.
– Ну всё равно. Она так привыкла. Она не со зла.
– Андрей, она шесть лет меня унижает. Ты шесть лет молчишь. Это – не семья.
Он сел рядом.
– И что ты предлагаешь?
– Выбирай. Или ты со мной – или с ней. На следующий Новый год я к ней не поеду.
– Лен, ну это же моя мать...
– А я – твоя жена.
Он молчал долго. Потом встал.
– Я подумаю.
Прошёл месяц. Андрей «думает». Зинаида Павловна звонит ему каждый день и жалуется на «неблагодарную невестку». Мне не звонит. Я ей тоже.
Коллеги спрашивают, как прошёл Новый год. Я говорю – нормально. Не рассказываю про слёзы на кухне, про «уборщицу», про ёлку первого января.
Андрей иногда заговаривает о том, что «надо бы помириться». Я молчу. Шесть лет я мирилась. Хватит.
Может, я перегнула. Может, надо было потерпеть ещё. Ради семьи. Ради мужа. Может, свекровь правда «не со зла».
А может, и хватит терпеть.
Вы бы простили? Или тоже ушли бы первого января?
