Я смотрела на экран телефона, где горела цена путёвки в Грузию — сто двадцать три тысячи, — и чувствовала, как внутри разливается странное спокойствие. Не радость, не злость. Спокойствие человека, который наконец-то принял решение.
— Лен, ты чего застыла? — Муж заглянул в комнату с бутербродом в руке. — Опять в телефоне зависла?
Я нажала «Оплатить» и подняла глаза.
— Купила себе путёвку. На две недели. Вылет в субботу.
Бутерброд замер на полпути к его рту.
— Куда?
— В Грузию. Тбилиси, горы, вино. Давно мечтала.
Он поставил тарелку на стол, медленно, будто боялся, что она разобьётся.
— А деньги откуда?
— Премия пришла. Сто тридцать тысяч за квартал.
Тишина. Я видела, как у него на лице меняются выражения: непонимание, осознание, что-то похожее на обиду.
— Лена. Серьёзно? — Он сел напротив. — Ты же знаешь, что маме нужно закрыть долг. Сто двадцать тысяч до конца месяца, иначе пени пойдут.
— Знаю.
— И ты... — он замолчал, потёр переносицу. — Ты думала, я отдам свою премию на долги твоей мамы?
Я усмехнулась. Он даже не услышал, что сказал. «Твоей мамы». Как будто за три года, что мы эти долги гасили, она не стала «нашей» проблемой.
— Дим, я не думала. Я знала. Ты отдал бы. Как отдал в прошлый раз. И позапрошлый.
Он открыл рот, но я подняла руку.
— Помнишь, полтора года назад я получила годовую премию? Восемьдесят тысяч. Мы собирались в Италию. Я уже выбрала отель в Тоскане, с видом на виноградники. А потом твоя мама позвонила. У неё кредит закрывался, не хватало как раз восьмидесяти. «На месяц всего, Ленуль, мы вернём».
— Вернули же, — тихо сказал Дима.
— Через год. Когда я уже забыла про эти деньги. И про Тоскану.
Он молчал, глядя в стол. У него была привычка — в моменты неловкости он начинал ковырять ногтем какую-нибудь царапину на столешнице. Вот и сейчас ноготь ходил по старой отметине от горячей кастрюли.
— Это другое, — наконец сказал он. — Тогда был кредит. А сейчас коммуналка. Если не заплатить, ей отключат свет.
— Дим, у твоей мамы пенсия двадцать две тысячи. Долг по коммуналке сто двадцать. Это полгода неплатежей. Полгода, Дим. Как так получилось?
Он дёрнул плечом.
— Ну, ей нужно было на лекарства...
— На лекарства я покупаю. Каждый месяц. У меня чеки есть.
— ...на ремонт крыши на даче...
— Какая дача, Дим? Которую вы продали в прошлом году?
Он замолчал. Я встала, налила себе воды. Руки не дрожали — странно, я думала, будут. Столько лет я боялась этого разговора. А теперь он шёл, и я просто устала.
— Твоя мама не умеет жить по средствам, — сказала я, глядя в окно. — Она покупает дорогие торты, когда приходят соседки. Заказывает такси вместо автобуса. Дарит внукам племянницы игрушки по пять тысяч. А потом звонит тебе и плачет, что есть нечего.
— Она старый человек, ей тяжело...
— Ей шестьдесят два. Моей маме шестьдесят четыре, она работает на полставки в библиотеке и ещё умудряется мне борщ привозить.
Дима встал резко, стул скрипнул.
— Не надо сравнивать наших матерей!
— Почему? — я обернулась. — Почему я не могу? Почему моя мама должна сама справляться, а твоя — наша общая ответственность?
— Потому что она одна! У неё никого нет, кроме меня!
И вот оно. Я ждала этой фразы три года. С того самого дня, как мы съехались, и я впервые увидела, как он несёт свекрови пакеты с продуктами, а она, не глядя, суёт их в холодильник и жалуется, что колбаса не той фирмы.
— Она не одна, — тихо сказала я. — У неё есть ты. И я. И этого более чем достаточно. Но ей нужно не это. Ей нужно, чтобы ты чувствовал себя виноватым. Потому что тогда ты будешь приезжать, привозить, решать. А она будет в центре твоего мира.
Лицо у него стало белым.
— Ты... ты сейчас серьёзно? Ты обвиняешь мою мать в манипуляциях?
— Я говорю, что она взрослый человек, который делает выбор. Каждый день. Торт за восемьсот рублей или оплата электричества. И она выбирает торт. Потому что знает: ты заплатишь.
Он схватил куртку с вешалки.
— Я поеду к ней. Мне нужно... подумать.
— Конечно, — я кивнула. — Езжай.
Дверь хлопнула. Я села на диван, обняла колени. На экране телефона всё ещё висело подтверждение оплаты. Двенадцатое мая, вылет в восемь утра.
Он вернулся поздно, часа в три ночи. Я не спала, лежала и смотрела в потолок. Он разделся в темноте, лёг рядом, не прикасаясь.
— Мама плакала, — сказал он в темноту. — Говорит, что ты её ненавидишь.
— Я её не ненавижу.
— Она считает, что ты меня настраиваешь против неё.
— Я молчала три года, Дим. Три года я отдавала деньги, время, нервы. Молча. Это называется «настраивать»?
Он повернулся ко мне. В темноте я видела только силуэт.
— Я не знаю, что делать.
— Я знаю, — сказала я. — Ты поедешь к маме завтра, отдашь ей деньги со своей зарплаты. Закроешь долг. А я улечу в Грузию. И когда вернусь, мы поговорим. Нормально поговорим. О том, как мы будем жить дальше.
— А если я не хочу так жить? — в его голосе появилась обида. — Если я считаю, что семья — это когда друг другу помогают?
— Семья — это когда границы есть у всех, — я села, включила ночник. — Твоя мама — семья. Но я — тоже семья. И почему-то границы есть только у меня. Я не могу потратить свою премию на себя. Не могу попросить помочь мне. Не могу даже пожаловаться, что устала, потому что «мама старенькая, ей тяжелее».
Он молчал. Потом лёг на спину, закрыл глаза.
— Значит, ты всё решила.
— Нет. Я решила только насчёт путёвки. Остальное — мы решим вместе. Если захочешь.
Утром он ушёл раньше меня. Оставил записку на холодильнике: «Взял деньги из заначки. Хватит на половину долга. Остальное как-нибудь». Ни «прости», ни «до встречи». Просто констатация факта.
Я сложила чемодан, заказала такси в аэропорт. В самолёте, когда Москва осталась внизу, серым пятном в облаках, я впервые за три года заплакала. Не от обиды. От облегчения.
В Грузии пахло хачапури и горным воздухом. Я гуляла по узким улочкам Тбилиси, пила вино в маленьких кафе, слушала, как поют на улицах. И каждый вечер смотрела на телефон. Дима не писал.
На десятый день пришло сообщение: «Мама легла в больницу. Давление. Врачи говорят, от нервов».
Я положила телефон экраном вниз и заказала ещё бокал саперави.
На тринадцатый день: «Мне страшно, Лен. Я не знаю, кто я без неё».
Я смотрела на эти слова долго. Потом написала: «Я тоже не знаю, кто я без себя. Поэтому и улетела. Чтобы вспомнить».
Вернулась я загорелая, со странным спокойствием внутри. Дима встретил в аэропорту, с цветами. Гвоздики — мои любимые, он помнил.
— Мама выписалась, — сказал он, когда мы ехали домой. — Я... я много думал. Может, ты права. Может, мне нужно научиться говорить «нет».
— Может, — согласилась я.
— Но я не обещаю, что получится сразу.
— Я не прошу сразу.
Он посмотрел на меня, потом снова на дорогу.
— А ты... ты вернулась же?
— Вернулась, — кивнула я. — Но в следующий раз, когда получу премию, я снова куплю себе путёвку. Просто чтобы ты знал.
Он усмехнулся. Грустно так, но усмехнулся.
— Договорились. А я... я попробую накопить на свою. Может, когда-нибудь поедем вместе.
Когда-нибудь. Я не знала, будет ли это «когда-нибудь». Не знала, научится ли он отделять любовь от чувства вины. Но я знала другое: я больше не буду молчать. Не буду ждать. И не буду виноватой за то, что выбираю себя.