Ключ повернулся в замке в половине одиннадцатого вечера, когда я уже лежала в постели с книгой. Я даже не вздрогнула — за три недели привыкла к тому, что племянница мужа Лера возвращается когда вздумается.
— Тань, ты не спишь? — донеслось из прихожей. — Можно Максима на пару дней к себе взять? У него с общагой проблемы.
Я закрыла книгу. Максим — это её бойфренд, с которым она познакомилась уже здесь, в Москве. Парень приличный, но это ничего не меняло.
— Нет, нельзя.
Пауза. Потом шаги — она прошла на кухню, загремела чайником. Я встала, накинула халат. Разговор откладывать было нельзя.
На кухне Лера доставала из холодильника йогурт — мой, купленный вчера. Села за стол, даже не спросив. Двадцать два года, длинные выкрашенные волосы, маникюр свежий. На работу устраиваться не спешит третий месяц, хотя обещала «на днях».
— Лер, нам надо поговорить.
Она подняла глаза — удивлённо, почти обиженно.
— О чём?
— О том, что пора съезжать. Ты живёшь здесь с января. Сейчас конец марта.
Йогурт застыл на ложке на полпути ко рту.
— Тань, ты серьёзно? Я думала, мы договорились на полгода минимум. Пока на ноги не встану.
Никаких договорённостей не было. Был звонок от сестры мужа Оксаны в начале января: «Танечка, Лерка поступила в Москве на курсы дизайна, можно у вас пару месяцев? Общежития нет, а снимать — такие деньги». Я сказала «хорошо», потому что отказывать родне мужа не умела. Потому что Дима попросил. Потому что мне показалось — ну что такого, пара месяцев.
— Я не выгоняю тебя на улицу, — сказала я ровно. — Просто пора искать своё жильё. Или возвращаться домой, к маме.
— Домой? — Лера поставила баночку так резко, что йогурт плеснул на стол. — Да ты понимаешь, что там? Тесная двушка, мама с новым мужем, его дочка! Мне там места нет!
— Здесь тоже нет.
Я не повысила голос. Просто сказала то, что копилось неделями. С тех пор как поняла, что «пара месяцев» превратилась в бесконечность, что никакой работы Лера не ищет, что курсы она бросила через три недели, но об этом мне так и не сообщила.
— Ты чего? — глаза у неё стали влажными. — Я же не мешаю! Я убираю за собой, продукты покупаю!
Продукты она покупала раз в две недели — пачку печенья и кофе. Убирала — только в своей комнате, да и то условно. Гостевая, в которой она поселилась, превратилась в склад: одежда на стуле, косметика россыпью на столе, мокрые полотенца на батарее. А главное — она жила так, будто это её квартира. Приводила друзей, включала музыку в час ночи, однажды устроила девичник на шестерых человек, не предупредив.
— Мне нужна моя квартира, — сказала я. — Понимаешь? Моя. Не гостиница для родни.
— Ага, поняла. — Лера встала, швырнув ложку в раковину. — Значит, родня — это когда удобно, да? Когда надо на свадьбу подарок скинуться или в больнице с мамой Димы посидеть — тогда я своя. А пожить — извините, съезжайте!
Она ушла к себе, хлопнув дверью. Я осталась на кухне, глядя на пятно йогурта. Вытерла его тряпкой, выключила свет и вернулась в спальню.
Дима спал — или делал вид. Когда я легла, он повернулся на другой бок. Я знала, что он слышал. Знала, что утром мне придётся объясняться.
Утро началось с сообщения в семейном чате. Оксана, сестра Димы:
«Таня, Лерка в слезах названивает. Что случилось???»
Потом подключилась свекровь:
«Танечка, девочка же молодая, ей помочь надо. Мы всегда семьёй друг друга поддерживали».
Я положила телефон экраном вниз и пошла делать кофе. Дима вышел из душа, оделся молча. За завтраком смотрел в тарелку.
— Скажи хоть что-нибудь, — попросила я.
— Что я должен сказать? — он поднял глаза. — Ты права. Но она — моя племянница.
— Я знаю. И я не выгоняю её сегодня. Просто прошу съехать в разумные сроки.
— Мама звонила. Сказала, что ты жестокая.
Вот оно. Я ждала этого слова. «Жестокая». Потому что поставила границу. Потому что сказала «нет».
— Может, и жестокая, — ответила я. — Но это моя квартира. Я плачу за неё ипотеку. Я здесь живу. И я хочу приходить домой и не слышать чужую музыку в час ночи.
— Можно было мягче.
— Я три недели намекала мягко. Не сработало.
Дима допил кофе, взял куртку.
— Дай ей месяц. Ладно? Найдёт комнату, съедет.
Месяц превратится в два. Потом в три. Потом Оксана попросит ещё об одолжении, потом свекровь скажет, что я бессердечная. А Дима будет молчать, глядя в сторону, потому что для него семья — это когда все всё терпят и никто не возражает.
— Две недели, — сказала я. — Или я сама найду ей комнату и оплачу первый месяц. Но здесь она больше не живёт.
Он ушёл, не ответив.
Вечером Лера вышла из комнаты с чемоданом. Я сидела на диване с ноутбуком, подбирала ей варианты съёмных комнат — недорогие, в пределах метро.
— Я к маме уезжаю, — сказала она. — Завтра утром.
— Хорошо.
— Скажи Диме, что я его больше дядей не считаю.
Я промолчала. Что тут скажешь? Она хлопнула дверью — снова, в последний раз.
Дима вернулся поздно, молча разогрел ужин. Сел напротив.
— Она уезжает, — сказала я.
— Знаю. Мама уже всё рассказала. С подробностями.
— И что ты думаешь?
Он долго жевал, потом отложил вилку.
— Думаю, что ты могла по-другому. Но понимаю, почему не стала.
Это не было согласием. Но это было что-то.
Утром Лера ушла, когда я была на работе. Оставила ключи на столе в прихожей, больше ничего. Даже записки. Гостевая комната пахла её духами и выглядела так, будто здесь жил небольшой ураган. Я открыла окно, сняла бельё, убрала косметику, которую она забыла.
К вечеру комната снова стала гостевой. Пустой, светлой, моей.
Дима в чате с семьёй молчал. Я тоже. Свекровь написала мне лично: «Надеюсь, ты довольна». Я не ответила.
Через неделю Дима спросил:
— Не жалеешь?
Я подумала. Честно подумала.
— Нет.
Он кивнул. Мы больше не возвращались к этому разговору.
А ещё через месяц Лера выложила в соцсети фото из съёмной квартиры — студия, светлая, с большим окном. Подпись: «Наконец-то свой угол». Улыбается. Устроилась помощником дизайнера, как выяснилось позже.
Может, ей правда нужен был толчок. Или просто совпало. Не знаю.
Я знаю другое: в моей квартире снова тихо. И когда я прихожу домой, то чувствую — здесь моё место. Только моё.