Я впервые увидела эту квартиру в марте, когда ещё лежал снег. Окна выходили на юг, и солнце заливало комнаты так, что хотелось закрыть глаза и подставить лицо свету. Риелтор что-то говорил про коммуникации, а я смотрела на широкий подоконник на кухне и представляла, как поставлю туда горшки с базиликом.
— Беру, — сказала я.
Продавец удивился — обычно люди торговались. Но я копила на своё жильё семь лет. Семь лет переводила каждую премию на отдельный счёт, не ездила в отпуска, носила одну и ту же куртку три зимы подряд. И теперь у меня были ключи от собственной однокомнатной квартиры в панельной девятиэтажке на окраине. Моей.
С Васей мы встречались уже четыре месяца, когда я получила ключи. Он работал программистом в небольшой конторе, был тихим, застенчивым, из тех, кто в компании отмалчивается, а потом вдруг выдаёт что-то очень точное и смешное. Мне нравилось, как он слушал. Как запоминал, что я люблю имбирный чай и терпеть не могу, когда в подъезде пахнет кошками.
— Переезжаешь? — спросил он, когда я показала ему фотографии пустых комнат.
— Через месяц. Надо ремонт сделать хотя бы косметический.
— Помочь?
Он приходил по вечерам после работы, мы красили стены в молочный цвет, спорили про обои в прихожей, ели пиццу, сидя на подоконнике. Вася оказался неожиданно хорош в бытовых вещах — ровно клеил плинтуса, собрал шкаф без инструкции, даже розетку починил, когда она вывалилась из стены.
— Ты мастер на все руки, — сказала я, вытирая пыль с его плеча.
Он улыбнулся застенчиво:
— Мама научила. Говорила: мужчина должен уметь.
Мама. Галина Петровна. Я встречалась с ней дважды — один раз случайно, когда забирала Васю от метро, второй раз он сам позвал на чай. Женщина лет пятидесяти пяти, седые волосы в аккуратной причёске, строгий взгляд из-под очков. Она осмотрела меня как товар на рынке и задала ровно три вопроса: где работаю, есть ли высшее образование, планирую ли детей. Я ответила честно. Она кивнула и больше ко мне не обращалась весь вечер.
— Она всегда такая? — спросила я Васю, когда мы вышли.
— Просто переживает за меня.
Я переехала в свою квартиру в конце апреля. Первую ночь не спала — слушала незнакомые звуки дома, шаги соседей сверху, гудение холодильника. Моё. Всё это моё.
Через неделю Вася попросился переночевать. Потом ещё раз. Потом оставил зубную щётку. Потом — бритву, сменную рубашку, тапочки. К июню он уже приходил с ночёвкой три-четыре раза в неделю, и я не возражала. Мне нравилось просыпаться не одной. Нравилось, как он варил кофе по утрам и целовал меня в макушку перед уходом на работу.
А в июле он пришёл с двумя сумками.
— Мама сказала, раз я всё время у тебя, пора вещи перевезти, — объяснил он, ставя сумки в прихожей.
— Постой. Мы об этом не говорили.
— Ну... я думал, ты не против.
Я посмотрела на его растерянное лицо и не нашла сил сказать «нет». Потому что действительно — какая разница? Он и так почти живёт здесь.
Галина Петровна появилась через три дня. Без звонка, без предупреждения. Я открыла дверь, и она стояла на пороге с двумя пакетами и ключом в руке.
— Вася дал, — пояснила она, проходя мимо меня. — Принесла борща. Он у вас, небось, одними бутербродами питается.
Я стояла, держась за ручку двери.
— Здравствуйте, Галина Петровна.
— И тебе не хворать. Кастрюли где?
Она прошла на кухню, как будто жила здесь всю жизнь. Разложила продукты, поставила кастрюлю на плиту, открыла холодильник и поморщилась:
— Порядка никакого. Овощи с молочкой вместе, сыр не в контейнере... Васенька, ты как тут живёшь?
Вася вышел из комнаты, виноватый и растерянный.
— Мам, ты бы позвонила...
— Зачем? Я недолго.
Она осталась на четыре часа. Сварила борщ, вытерла плиту, переложила всё в холодильнике по своим правилам и сделала замечание, что шторы надо стирать раз в месяц, а у меня они явно висят дольше.
Когда она ушла, я сказала Васе:
— Забери ключ.
— Она просто заботится...
— Забери ключ, Вася.
Он кивнул. Но ключ остался у Галины Петровны.
Она приходила раз в неделю. Иногда чаще. Приносила еду, вытирала пыль, проверяла, не завелись ли тараканы, читала лекции о том, что женщина должна следить за бытом. Однажды я пришла с работы и обнаружила, что она переставила мебель в комнате.
— Так правильнее по фэншую, — объяснила она. — Энергия должна циркулировать.
— Галина Петровна, это моя квартира.
— Ну и что? Васенька здесь живёт, значит, и моё дело.
Я посмотрела на Васю. Он изучал рисунок на ковре.
— Скажи ей, — попросила я тихо.
— Мам, может, правда... не надо так часто...
— Я что, лишняя? — Голос Галины Петровны стал металлическим. — Я тебя одна подняла, всю жизнь на тебя положила, а теперь я лишняя?
Вася сник.
— Нет, мам. Конечно нет.
В сентябре я стала замечать, что вещи пропадают. Сначала исчезла моя любимая керамическая кружка — та самая, с неровным краем, которую я купила в маленькой лавке на море. Потом — плед, который я вязала сама, три зимы по вечерам. Потом — фотография в рамке, где я с подругами.
— Это мама убрала, — признался Вася. — Она сказала, что кружка была сколотая, опасная. Плед старый. А фотографию... ну, она решила, что место занимает.
— Место? В моей квартире?
— Она хотела как лучше...
Я молчала. Потому что если начну говорить, то закричу.
В октябре Галина Петровна заявила, что переезжает к нам.
— Ненадолго, — сказала она, уже таская вещи в прихожую. — Пока в моей квартире трубы меняют. Неделю, максимум две.
Я стояла посреди своей однокомнатной квартиры и смотрела, как чужая женщина раскладывает свои тапочки у двери.
— Нет, — сказала я.
— Что «нет»?
— Вы не будете здесь жить.
Галина Петровна выпрямилась. Посмотрела на меня долгим изучающим взглядом.
— Васенька, — позвала она.
Он появился из ванной.
— Скажи ей.
— Мам, ну правда, тут тесно...
— Скажи. Ей.
Вася посмотрел на меня. Потом на мать. Потом снова на меня.
— Ну... на неделю же только...
Что-то оборвалось внутри. Тихо, почти неслышно.
— Эта квартира моя, — сказала я медленно. — И твоя мама здесь не указ.
— Как ты смеешь! — Галина Петровна шагнула ко мне.
— Прекрати прятаться за её юбку, Вася, и собирай свои вещи.
Тишина была такой плотной, что слышно было, как капает кран на кухне.
— Ты его выгоняешь? — Голос Галины Петровны дрожал. — Моего сына?
— Я прошу вас обоих уйти из моего дома.
Вася стоял белый, растерянный, маленький.
— Подожди... мы же можем обсудить...
— Семь лет, — сказала я. — Семь лет я откладывала на это. Я выбирала каждую лампочку, каждую вилку для розетки. Я красила стены, клеила обои, собирала мебель. Это моё. И я не обязана делиться.
— Жадина, — выплюнула Галина Петровна. — Эгоистка. Хорошо, что я сразу поняла, какая ты.
Я кивнула:
— Да. Наверное, я такая.
Они ушли через полчаса. Вася собирал вещи молча, не глядя на меня. Галина Петровна бросила ключ на тумбочку так, что он звякнул о дерево.
— Пожалеешь, — сказала она на пороге.
Может быть.
Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол. Села прямо на холодный линолеум в прихожей. В квартире было тихо. Только холодильник гудел на кухне, и где-то капал кран.
Через неделю Вася написал. Спросил, могу ли я подумать ещё раз. Его мама готова извиниться. Они могут приезжать реже. Он правда хочет всё исправить.
Я смотрела на сообщение и думала про кружку с неровным краем. Про плед, который я вязала три зимы. Про то, как он молчал, когда его мать переставляла мою мебель.
«Нет», — написала я.
Сейчас ноябрь. По вечерам я сижу на подоконнике, пью имбирный чай и смотрю, как темнеет за окном. На кухне пахнет базиликом — я всё-таки купила горшки. Квартира снова моя. Только моя.
Иногда мне одиноко. Иногда я думаю, что можно было попытаться ещё раз, объясниться, найти компромисс. А потом вспоминаю взгляд Васи — растерянный, виноватый, беспомощный — и понимаю: компромисс был бы только мой.
Я не знаю, правильно ли я поступила. Но я знаю точно: впервые за долгое время мне не нужно ни перед кем оправдываться за то, где лежат мои вещи в моём доме.