Замок щёлкнул с таким хрустом, будто я переломила хребет прошлому. Слесарь протянул мне три новых ключа — тяжёлые, блестящие, пахнущие машинным маслом.
— Надёжно теперь, — сказал он. — Никто не вскроет.
Я кивнула и закрыла дверь. Села на табурет в прихожей, потому что ноги дрожали. На полу валялась одна его кроссовка — вторую Кирилл унёс вчера в рюкзаке, когда я велела собираться. Я подняла эту одинокую кроссовку, грязную, с оторванной петлёй на пятке, и швырнула в мусорное ведро.
Звонок раздался через два часа.
— Алло, Лена? — голос свекрови был натянут, как струна. — Ты что творишь? Кирилл говорит, ключи не подходят!
Я смотрела в окно. Во дворе мальчишки играли в футбол, мяч стукался о железный гараж — звонко, ритмично, как метроном.
— Замки поменяла, — сказала я спокойно. — Светлана Ивановна, ваш сын больше здесь не живёт.
Пауза. Потом — взрыв:
— Как не живёт?! Это его дом! Он прописан! Ты вообще с ума сошла?!
— Моя квартира. Приватизирована на меня. Он здесь только прописан, да, но жить не будет.
— Ты... ты... — она захлебнулась. — Я сейчас приеду! Мы полицию вызовем!
— Вызывайте, — я положила трубку.
Руки всё ещё дрожали. Я налила себе воды, но не смогла пить — горло сжалось. Вместо этого я открыла балкон и закурила. Я бросила три года назад, но вчера купила пачку. Дым был едкий, противный, но помогал не думать.
Всё началось не вчера. Даже не месяц назад. Наверное, ещё с той зимы, когда Кирилл в первый раз не пришёл ночевать. Позвонил в два часа ночи: «У Макса остался, выпили, не хочу за рулём». Я поверила. Тогда ещё верила.
Потом это повторилось. И ещё раз. Потом он перестал звонить — просто приходил утром, пах чужими духами и смотрел мимо меня.
— Ты изменяешь? — спросила я однажды за завтраком.
Он мазал масло на хлеб, не поднимая глаз:
— Лен, не начинай. У меня голова болит.
Это был ответ.
Я не устраивала сцен. Я просто стала замечать детали: чужую заколку в машине, смс, которые он удалял, не дочитав, странные счета с его карты — рестораны, в которых мы никогда не были.
Свекровь знала. Я это поняла по тому, как она смотрела на меня в последний её визит. Жалостливо. Как на дуру, которая ещё не поняла, что её уже вычеркнули.
— Кириллу нужна свобода, — сказала она тогда, наливая себе чай. — Мужчины такие. Им нужно выпустить пар. Ты же умная девочка, поймёшь.
Я промолчала. Но что-то внутри щёлкнуло — тихо, как тот замок сегодня.
А вчера он пришёл в пятом часу утра. Я не спала. Сидела на кухне, пила холодный кофе и смотрела в окно на пустой двор.
— Где был? — спросила я, когда он вошёл.
— У друзей, — буркнул он, стягивая куртку.
— У какой подруги?
Он обернулся. Лицо было усталое, небритое, но не виноватое. Просто усталое.
— Лена, не начинай с утра.
— Я не начинаю. Я заканчиваю.
Он замер.
— Что?
— Собирай вещи. Съезжаешь.
Он засмеялся. Коротко, нервно.
— Ты чего? ПМС?
Я встала. Подошла к нему вплотную. Он был выше меня на голову, но в этот момент я чувствовала себя больше.
— Собирай вещи, Кирилл. Сегодня. Сейчас.
— Это моя квартира тоже!
— Нет. Моя. Приватизация на меня, ипотеку платила я. Ты здесь прописан, но жить не будешь.
Он попытался обнять меня. Я отшатнулась.
— Лен, ну хватит. Мы же взрослые люди. Поговорим нормально...
— Не хочу говорить. Хочу, чтобы ты ушёл.
Он стоял, растерянный, будто не понимал, что происходит. Потом достал телефон и набрал номер. Я знала кого.
— Мам, тут Ленка того... психует. Говорит, чтоб я съехал.
Я слышала её визгливый голос в трубке даже с расстояния.
— Дай мне телефон, — он протянул трубку.
Я взяла и положила на стол, не поднося к уху.
— Собирайся, — повторила я. — У тебя час.
Он собирал вещи молча. Запихивал в рюкзак носки, футболки, зарядки. Я стояла в дверях спальни и смотрела. Один раз он обернулся:
— Ты правда серьёзно?
Я не ответила.
Когда он ушёл, хлопнув дверью, я позвонила слесарю.
Теперь, стоя на балконе с сигаретой, я думала: а что дальше? Он вернётся с матерью, будет стучать в дверь, кричать, угрожать. Может, правда полицию вызовут. Может, он попытается выломать дверь.
Но новый замок был крепкий. Слесарь не соврал.
Телефон снова зазвонил. Кирилл. Я сбросила. Потом написала одно сообщение: «Свои вещи заберёшь в субботу с десяти до одиннадцати. Я буду дома. Приходи один».
Ответ пришёл мгновенно: «Ты пожалеешь».
Я выключила телефон.
К вечеру пришла подруга Марина. Я открыла дверь, и она обняла меня молча. Мы сели на кухне, она заварила чай, хотя это моя квартира и я должна была бы это делать.
— Как ты? — спросила она.
— Не знаю, — честно ответила я. — Страшно.
— А должно быть страшно, — она сжала мою руку. — Если бы не было страшно, ты бы ничего не поменяла.
Мы сидели в тишине. За окном стемнело. Футбольный мяч больше не стучал — мальчишки разошлись по домам.
— Он вернётся, — сказала я. — Попросит прощения. Обещает измениться.
— Наверное.
— И что мне делать?
Марина посмотрела на меня долгим взглядом:
— А ты сама-то как думаешь?
Я подумала о новом замке. О трёх блестящих ключах в моей сумке. О том, как он пах чужими духами. О том, как свекровь говорила «выпустить пар». О кроссовке в мусорном ведре.
— Не открою, — сказала я тихо. — Даже если будет плакать.
— Вот и ладно.
Марина ушла поздно. Я осталась одна в квартире, которая вдруг показалась огромной и пустой. Я ходила по комнатам, включала и выключала свет, открывала шкафы — половина полок зияла пустотой после его вещей.
В спальне я сняла с кровати его подушку и понесла на балкон. Постояла, держа её в руках, потом сунула в мусорный мешок к кроссовке.
Легла я поздно. Долго не могла заснуть. Всё прислушивалась — вдруг он придёт, начнёт звонить в дверь.
Но никто не пришёл.
Утром я проснулась от тишины. Непривычной, звенящей тишины. Никто не хлопал дверью, собираясь на работу. Никто не грохотал посудой, разогревая вчерашний ужин.
Я встала, сварила кофе и села у окна. Во дворе снова играли мальчишки. Мяч стукался о гараж — звонко, ритмично, живо.
Телефон я так и не включила.