«Машка, привет! Узнаешь?»
Этот смеющийся, развязный голос заставил Машку, а точнее давно уже Марию Степановну, недоуменно вжать подбородок в шею и фыркнуть на весь салон такси.
На работе в конце месяца всегда была напряженка. Горел план. Причем горел так сильно, что и на стуле не усидишь – припекает. Не выполнишь – и останешься без премии на голой ставке, а ее даже за квартиру заплатить не хватит. А вот с премией! О, с премией очень даже неплохо. Трудилась Маша продажником в фитнес-клубе. Под конец дня от бесконечных звонков и встреч с клиентами у нее разбухла голова. Еще звучали, как неотвязное эхо, разные голоса, в том числе грубые, нетерпеливые выкрики: «Не надо мне ничего!», «Я вам сама позвоню, если нужно!», «Да вы уже достали!..» Господи, сейчас бы домой, в горячую ванну, а еще столько всего… - думала Маша, сжимая виски. Ведь сегодня приезжает сын, и поезд прибывает на этот вокзал у черта на куличках – Черкизовский. Ух, как она его терпеть не могла! Не успевая доехать общественным транспортом, Маша вынуждена была взять такси.
А можно радио сделать потише, пожалуйста? – попросила она водителя. Они стояли в типичной московской пробке вечернего часа пик. Таксист Джамшот или Рамшут, или как там его (Маша их вообще не отличала, все на одно лицо) заметил:
- Оно и так не громко.
- Тогда выключите, не видите, человек устал после работы.
- Да оно и так тихо. Капризная какая, эвоно!
Маша заморгала чаще. Ничего себе. Эти приезжие, они вообще уже…
- Офонарели вы тут все или как?! Тебя русским языком просят – выключи! Я клиент, а клиент всегда прав! Ты из какого аула? Я сейчас в поддержку пожалуюсь и отзыв такой накатаю, что будешь лететь до самой границы!
Джамшот покрепче сжал руль, скулы его свело. Маша напряглась, немного испугавшись. Мало ли что ему на ум пришло. Он вытянул руку вперед, но в сторону Маши. Та вжалась в дверь, защитив себя сумочкой. Но Джамшот лишь убрал звук радио. Маша выдохнула и продолжила думать дальше о своей работе.
Да уж! Тут даже не знаешь, что лучше – когда на тебя наорут после первых же слов с поставленной вежливой интонацией, заученных наизусть, таких как «Добрый день! Меня зовут Мария. Вы у нас не так давно оставляли заявку на…» или когда молча бросят трубку. В душе Маша обижалась и на то, и на другое. Распинаешься тут перед ними, маслом мажешь, а они… Ух!
От этих-то невеселых мыслей ее отвлек звонок с неподписанного номера. Опять какие-нибудь рекламщики да продажники! У всех типичные схемы обработки потенциальных клиентов. Само собой, Маша эти схемы знала наизусть и сама успешно применяла на других, доверчивых и простоватых людях. Но когда теми же психологическими приемами пытались обработать и ее, ей становилось противно. Манипуляторы! Лисы! И она уже набрала в рот воздуха, чтобы произнести: «Спасибо, не интересует.»
Но звонили вовсе не они. Это был мужчина и Маша от его тона опешила.
- Машка, привет! Узнаешь?
Маша фыркнула, как хорошая лошадь.
- Простите, но нет. А должна?
Таксист взглянул на нее с надеждой. Надежда его заключалась в том, что наглую пассажирку сейчас как-нибудь опустят на землю. Унизят, например. Или наорут. Или сообщат неприятную новость. Маше его взгляд очень не понравился, и она отвернула лицо.
Маша не узнала. Голос был мужской, бодрый, с какой-то дурацкой интонацией старого приятеля, который имеет право вот так вот врываться в чужой вечер без предупреждения. Но тон, это противное панибратское «Машка» резануло сильнее, чем внезапный звонок.
— Извините, — сказала она сухо, глядя, как за стеклом такси проплывают огни вечерней Москвы. — Вы, кажется, ошиблись.
— Да ладно тебе, Маш! Это ж я, Ромка! Ромка Трофимов! Из Ключей! Ну, совсем память отшибло?
Она застыла. Что-то старое и почти забытое встрепенулось в памяти. Ключи. Деревня, в которой она не была… боже, сколько же лет? Двадцать пять? Двадцать шесть? Мать вывезла её оттуда после девятого класса, когда поступила в училище в областном центре. А потом Москва, эта бесконечная гонка, и Ключи превратились в сюжет из очень старого и немного чужого кино.
— Рома? — переспросила она, и голос её невольно смягчился. — Господи, откуда?
Она поймала в зеркале заднего вида быстрый взгляд таксиста. Она отвела глаза и непроизвольно улыбнулась — шире, чем нужно, в трубку, назло своей внезапной неловкости, назло головной боли, которая сверлила правый висок после десяти часов в офисе, назло этому чужому человеку за рулем. Улыбнулась, и морщины на лбу, которые она разглядывала утром, нанося тональник, тут же разбежались, став почти незаметными.
Ромка тараторил, перескакивая с одного на другое. Женат. Трое детей, представляешь, Маш, трое! Пацаны. Работает на железной дороге, вот в Москву на курсы повышения квалификации прислали. Добыл её номер через какую-то дальнюю родственницу, которая когда-то дружила с её матерью.
— Я тут всего на пару дней, завтра в обед уже поезд, — голос его звучал взволнованно и искренне. — Может, увидимся? Хоть на часок, а? Посидим, вспомним, как мы в пруд на великах гоняли, помнишь?
Маша помнила. Помнила рыжего веснушчатого Ромку, который таскал ей портфель и однажды, на деревенских посиделках, неуклюже поцеловал за сараем. Это было в другой жизни. В жизни, где не было московских пробок, однушки на двоих в Бирюлёво, которую она снимала с приятельницей, и вечной усталости.
— Ой, Ром, — замялась она, глядя, как навигатор показывает оставшиеся до Черкизовского вокзала десять минут. — Я сегодня вообще вымоталась. И потом, я же… я сына встречаю. Он приезжает прямо сейчас. Был в поездке, в осеннем лагере, может знаешь, в Орленке – очень престижный, на море.
Это была не совсем правда. Сын, четырнадцатилетний Пашка, жил с её матерью в Туле. Сам приезжал раз в месяц, когда не лень было, а она моталась к ним при любой возможности. Но сказать «у меня нет мужа, сын живёт с бабушкой, а я еду в пустую квартиру в спальном районе» было как-то… слишком откровенно для первого разговора за четверть века. И слишком жалко.
— Ну, Машка! — его голос стал чуть умоляющим. — Выкроишь время для старого друга? Я ж понимаю, жизнь у тебя тут, в Москве, ого-го. Но когда мы ещё увидимся? Может, подъедешь куда? Я в центре, на «Комсомольской» остановился в хостеле.
Маша посмотрела на своё отражение в тёмном стекле. Все было размытым и смазанным, но видно: уставшие глаза, прядь волос выбилась из пучка, воротник пальто сбился. «Старый друг». Она почувствовала себя нелепо и странно. С одной стороны, дико не хотелось никуда ехать, переодеваться, красить губы, тащиться через всю Москву обратно, чтобы через час снова ехать домой. С другой стороны… Ромка Трофимов. Который помнил её той, прежней, без этих складок на лбу.
— Даже не знаю, — протянула она. — Бирюлёво, это знаешь, край света почти. Мне до тебя пилить и пилить.
— А я приеду! — выпалил он. — Серьёзно! Скажи адрес, я сяду на такси и приеду. Посидим где-нибудь в кафе недалеко от тебя, погуляем. Ну, Маш?
Она улыбнулась снова, на этот раз по-настоящему. Таксист опять глянул в зеркало, черные глаза сверкнули в полутьме салона. Маша вдруг поймала себя на мысли, что ей приятно это внимание Ромы. Приятно, что кто-то, какой-то мужик, готов ехать к ней в Бирюлёво, лишь бы увидеть её, «Машку». С мужиками у нее в последний год не особо…
— Ладно, — выдохнула она, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и давно забытое. — Запиши адрес, по навигатору разберешься. Я скину в мессенджер, где тут кафе нормальное. У тебя телега есть? Вот туда и скину. К девяти сможешь? Раньше я, к сожалению, никак…
— Буду! — обрадовался Ромка. — Жди, Машка!
Она сбросила звонок и несколько секунд сидела неподвижно. Потом быстро, почти лихорадочно, начала строчить сообщение с адресом и названием кафе на первом этаже соседнего дома. Отправила.
А что? Почему бы не встретиться? Она ему покажет «Машку»! Пусть увидит, как выглядит ухоженная городская женщина! Да она еще ого-го: и молодая, сорок два года всего, и сил полно. Да она вообще чувствует себя, как и прежде, на двадцать! Она и не изменилась особо – если отдохнуть, то все такая же свежая, глазки блестят, ушки торчком, хвостик трубой… Дабы убедиться в этом, Маша прислонилась к двери машины, и достала из сумочки пудру с зеркальцем.
О, Господи!
Это что – освещение такое ужасное? Какая у нее отвратительная морщина между бровей! Просто гигантская борозда! И как в таком виде показываться перед Ромкой, который помнил ее румяной пятнадцатилетней девчонкой?!
— Спасибо, — бросила она таксисту, забыв о недавней перепалке.
- До свидания, - ответил он бесцветно.
Выскочив из машины, она влетела в здание вокзала. В уме она уже рассчитывала время: минут пятнадцать на встречу, час на дорогу домой… На то, чтобы привести себя в порядок, у нее останется минут сорок! Сорок минут на то, чтобы из уставшей тётки с морщинами на лбу снова превратиться в ту самую Машку, за которой когда-то бегал рыжий Ромка.
Через час она смотрела на себя в зеркало в ванной. Джинсы, мягкий светло-серый свитер крупной вязки, волосы рассыпаны по плечам. Она взяла упаковку с патчами, которые купила на прошлой неделе по совету коллеги («Они реально работают, Маш, лоб как у младенца делают!»). Вскрыла упаковку, наклеила прохладные, пропитанные сывороткой полумесяцы на лоб, прямо на «морщины задумчивости», как она их называла. Прилегла на диван, чувствуя, как гель приятно холодит кожу.
Она вспомнила Ромкин голос. Как он сказал «Машка». Сначала это резануло, а теперь… теперь в этом слышалась та самая, потерянная во времени лёгкость. Там, в Ключах, она была просто Машкой, девчонкой, которая мечтала уехать в город и покорить мир. А мир покорился лишь наполовину. И вечное, выматывающее чувство, что она всё время что-то не успевает. Успевать жить.
Она представила, как через пятнадцать минут снимает патчи и видит в зеркале разглаженную кожу. Без этих заломов, которые за день превращали её лицо в маску усталости и вечной озабоченности. Как будто снимает вместе с ними и этот день, и эту усталость, и эту броню.
Она шла на встречу с прошлым. И ей вдруг отчаянно захотелось, чтобы это прошлое увидело её не измотанной жизнью женщиной за сорок, а просто Машкой. Той, у которой гладкий лоб и живой блеск в глазах.
В кафе она пришла чуть пораньше, выбрала столик в углу, откуда был виден вход, и зачем-то поправила салфетки. Сердце билось ровно, но как-то по-дурацки часто.
Она увидела его сразу, как только он вошел. Ромка толкнул тяжелую дверь, огляделся и, заметив её, широко улыбнулся той самой улыбкой, которую она помнила ещё с детства — открытой, чуть мальчишеской. Он был… другим. Возмужавшим. Широкие плечи, простая куртка, руки, которые явно знали, что такое работа. Русые волосы с благородной сединой на висках делали его даже интереснее, чем в юности. Он подошел, и Маша непроизвольно выпрямилась.
— Ну, ну, — усмехнулся он, останавливаясь напротив и окидывая её взглядом с ног до головы. — Время никого не щадит, да?
Маша внутренне сжалась. Фраза царапнула, как заноза. Она ждала чего-то другого. Не этого вот, с налётом снисходительной мужской шутки. Но она была взрослой женщиной, умеющей держать лицо, поэтому улыбнулась краешком губ и кивнула на стул:
— Садись давай, Ром. Здорово.
Он сел, и, словно почувствовав её мимолетную холодность, тут же пошел на попятную.
— Да ладно тебе, Маш, я шучу! Это я о себе! — он наклонился через стол, разглядывая её уже внимательнее, серьёзнее. — Сорок два ведь, да? Ну, ты даешь! Ни за что бы не дал. Максимум — тридцать пять. Признавайся, это волшебство косметологов? А? Такая ты… ух!
Она рассмеялась, на этот раз легко и искренне. Комплимент был пряничным, слишком уж явным, но оттого не менее приятным. Назло вечерней усталости, назло морщинам, которые она прятала патчами всего час назад, она почувствовала себя если не девчонкой, то, по крайней мере, женщиной, за которой стоит поухаживать.
— А что, в нашей деревне все подурнели? — кокетливо спросила она, делая заказ у подошедшей официантки.
— Ой, Маш, даже не начинай, — махнул рукой Ромка, принимая от официантки чашку с эспрессо. — Кадушечки. Честное слово. Я бы их спустя столько лет не узнал. А ты… смотри-ка, Москва, она, видать, шлифует.
Они проговорили больше часа. Ромка рассказывал про дом, про работу на железной дороге, про трёх пацанов, которые росли «сорванцами», про огород, про то, как они с женой корову завели, но потом продали. Он говорил об этом с такой теплотой, с такой увлечённостью, что Маша вдруг поймала себя на мысли: он счастлив. По-настоящему, по-простому, без московской надрывной рефлексии. У него есть дом, семья, дело. А у неё? У неё есть работа и сын, который живёт за триста километров.
Она пыталась кокетничать. Немного наклоняла голову, поправляла волосы, смеялась чуть громче, чем стоило бы. Но Ромка будто не замечал. Он смотрел на неё добрыми, дружескими глазами, подливал ей чай и всё возвращался к детям, к саду, к тому, как они на зиму соленья закрывают. Он уже был «занят». Не любовницей или интрижкой — он был занят своей жизнью, в которой для неё, Машки из далёкого прошлого, оставался только маленький, тёплый уголок для воспоминаний.
И это было даже… приятно. По-своему. Не было ни неловкости, ни горечи несбывшегося. Было просто тепло двух людей, которые когда-то давно бегали босиком по одной пыльной дороге.
Перед самым уходом, когда они уже стояли в прихожей кафе, надевая куртки, Ромка вдруг замялся.
— Слушай, Маш, — он почесал затылок, — ты это… Дай совет, а? Жена у меня, она, конечно, молодец, но тоже переживает. Возраст, сама понимаешь. Морщинки там, на лбу. Вечно ноет. Я смотрю на тебя — ну реально, кожа как у девочки. Если это не тяжёлая артиллерия вроде уколов, может, подскажешь, что вы, москвички, используете? Я ей передам, пусть порадуется.
Маша улыбнулась. Ей было приятно. Приятно, что он не просто так, по-мужски скользнул взглядом, а приметил, оценил и хочет сделать приятное своей женщине.
— Видишь лоб? — она провела пальцем по коже, всё ещё гладкой после вечернего ритуала. — Это не уколы. Это патчи. Новинка, честно скажу, сама не верила, но работают. Я тебе ссылки скину, и на кремы мои старые, и на патчи. Пусть попробует. Чудеса творят, честное слово.
Ромка кивнул, по-хозяйски чмокнул её в щеку (сухо, по-дружески) и сказал:
— Ну, бывай, Машка. Рад был. Ты это… не пропадай. Если что — я теперь есть в телефоне.
Он вышел в ночь, и Маша смотрела ему вслед через стеклянную дверь. Широкая спина, уверенная походка человека, который знает, куда идёт. К своим. К трём пацанам и жене, которая, наверное, тоже переживает из-за морщин.
Она постояла ещё минуту, а потом пошла к подъезду. Ночь была прохладная, звёздная. На душе было удивительно спокойно.
Дома она разобрала рабочую сумку, налила воды и, уже собираясь ложиться, поймала своё отражение в тёмном экране телевизора. Лоб был всё ещё гладким. Ровным. Без единой складочки.
«А ведь он прав, — подумала она вдруг. — Время и правда никого не щадит. Только вот что оно делает — вопрос. Кого-то превращает в „кадушечку“, кому-то дарит седину и троих детей, а кому-то — умение в сорок два выглядеть на тридцать пять и быть при этом одной. Но, наверное, дело не в том, чтобы сохранить лицо молодым. Дело в том, чтобы не дать времени состарить душу. Чтобы уметь радоваться случайным встречам, принимать комплименты и знать всякие хитрые штучки для гладкого лба, а через час — ты уже будешь спокойно спать, потому что жизнь, какая бы она ни была, всё равно продолжается. И она хорошая».
Она подмигнула своему отражению в экране и пошла чистить зубы. Завтра был новый день. И новая встреча с собой.
А патчи наша героиня использовала такие – патчи NEURO WAVE для лба. Они хороши тем, что заметно убирают следы усталости. После них кожа гладкая безо всяких процедур!
Патчи работают как мягкий ботокс - расслабляют мышцы и разглаживают мимические морщины.
В составе много полезного: пептиды меди, гиалуроновая кислота, экстракт морских водорослей. Всё, что нужно для упругой и увлажнённой кожи.
Верхний слой у них тканевый, мягкий и дышащий, а с обратной стороны - гидрогель. Он влажный, но не течёт.
Мне 39 лет и я довольна тем, как работают патчи: лоб становится гладким, кожа увлажняется, а морщинки заметно мягче. Обязательно попробуйте!
Заказать можно по ссылке: Патчи NEURO WAVE для лба.
И пусть они привнесут в вашу жизнь больше радостных дней, когда приятно взглянуть на себя в зеркало!
Реклама. ООО "Эпеко", ИНН 5752084510, erid: 2W5zFGtbE6m