ГЛАВА 11: МЕСЯЦ ОДИНОЧЕСТВА
Утро наступило неожиданно — серое, холодное, безжалостное. Адам открыл глаза и несколько секунд не понимал, почему в комнате так тихо. Потом вспомнил. Елены нет. Уже месяц.
Он лежал на диване в гостиной, даже не раздеваясь — так и уснул в джинсах и рубашке. Свет горел всю ночь, потому что темнота давила. В комнате царил беспорядок: разбросанные вещи, пустые чашки, ноутбук на полу. И везде, куда ни глянь, — напоминания о ней.
На тумбочке — её книга. Достоевский, «Идиот». Она читала и смеялась, говорила, что князь Мышкин похож на него. Адам тогда обиделся, а она поцеловала и сказала: «Это комплимент. Ты такой же чистый».
На столе — её кружка. Смешная, с котиком. Она всегда пила из неё чай с мятой. Адам ненавидел запах мяты, но терпел. Теперь он открыл банку с мятным чаем, понютал и закрутил крышку обратно.
У двери — её тапочки. Пушистые, розовые, смешные. Она купила их на распродаже и хохотала: «Я как принцесса!» Адам говорил, что она и есть принцесса.
Он сел, провёл рукой по лицу. Щетина колола ладонь — он перестал бриться через неделю после её ухода. Зачем? Кому теперь нравиться?
Встал, пошёл на кухню. Автоматически включил чайник. Достал из шкафа две кружки — свою и её. Поставил их рядом. Потом посмотрел на вторую кружку, взял её и убрал обратно в шкаф. Задвинул подальше, за другую посуду.
Чайник закипел. Он налил кипяток в свою кружку, бросил пакетик. Сел за стол. Тишина была такой плотной, что, казалось, её можно резать ножом. Только шум города за окном — равнодушный, чужой.
---
Звонок телефона разорвал тишину. Адам взглянул на экран — мать. Взял трубку, скорее из привычки, чем из желания говорить.
— Алло, — голос звучал глухо, будто из бочки.
— Сынок! — голос матери был неожиданно мягким, даже ласковым. Адам насторожился. — Ну как ты? Я звонила, звонила, ты не отвечаешь. Переживаю, сердце не на месте.
— Нормально, мама, — ответил он, глядя в окно.
— Слышу, что не нормально, — вздохнула она. — Голос чужой, уставший. Ну ничего, пройдёт. Я же говорила: эта русская не для тебя. Ушла? И правильно. Такие девушки долго не ждут, им лишь бы веселье, лишь бы в рестораны ходить да наряды покупать. А как до серьёзного — так они сразу в кусты.
Адам молчал. Он хотел возразить, крикнуть, что она не такая, но сил не было. Мать продолжала:
— Ты приезжай домой. Отдохнёшь, поешь нормальной еды. Сестры соскучились, плачут без тебя. Танзила всё спрашивает: «Когда Адам приедет?» А Марха... ты знаешь, Марха тоже спрашивает про тебя. Смотрит твои фотографии в телефоне, вздыхает.
— Мама, — перебил Адам. — Я не приеду.
Пауза. Потом мать сказала уже не так мягко:
— Ну как знаешь. Но смотри, не задерживайся там. Москва высасывает силы, душу вынимает. Мы тебя ждём. Всегда ждём.
Она положила трубку. Адам смотрел на телефон и чувствовал странное: мать рада его несчастью. Она рада, что Елена ушла. Это злило его больше, чем любая жалость.
---
Работа стала единственным спасением. Адам приходил в офис раньше всех — к восьми, когда ещё только уборщицы гремели вёдрами. Уходил позже всех — в десятом часу вечера, когда охрана уже косилась с подозрением. Он работал как одержимый: отчёты, презентации, аналитика. Если в работе была пауза, он находил себе новое дело. Лишь бы не думать.
Коллеги перешёптывались. Пожилой мужчина из соседнего отдела, добрейший дядя Саша, однажды подошёл к его столу.
— Адам, ты бы поел, — сказал он, глядя на горы пустых кофейных стаканчиков. — Ты уже третью неделю на кофе и сухомятке. Так и язву заработать можно.
— Всё нормально, спасибо, — ответил Адам, не отрываясь от монитора.
— Слушай, — дядя Саша присел на край соседнего стола. — Ты извини, что лезу. Но мы же видим. Ты всегда приветливый был, улыбался, шутил. А сейчас как робот: пришёл, сел, работаешь, ушёл. Случилось что?
Адам поднял глаза. Хотел сказать «всё хорошо», но встретил добрый, участливый взгляд и вдруг понял, что не может врать.
— Было, — тихо сказал он. — Сейчас уже проходит.
Дядя Саша кивнул, ничего не спросил больше. Только похлопал по плечу и отошёл. Адам снова уткнулся в экран, но строчки расплывались. Он моргнул — и понял, что глаза влажные.
---
Вечер. Квартира. Адам включил свет и замер. Пустота ударила в лицо, как пощёчина. Он прошёл на кухню, открыл холодильник. Там сиротливо стоял йогурт и банка варенья — забытая Еленой. Вишнёвое, домашнее, её мама привозила. Адам смотрел на банку и вспоминал, как она мазала варенье на хлеб и говорила: «У нас дома всегда так завтракали. Мама учила: сладкое утром — это счастье на весь день».
Он закрыл холодильник. Не голоден.
Сел на диван, взял телефон. Открыл переписку с Еленой. Последнее сообщение от неё было три недели назад: «Я у Светы. Не пиши пока. Мне нужно подумать». С тех пор — тишина.
Он начал набирать: «Как ты?» — потом стёр. Набрал: «Я скучаю» — стёр. Набрал: «Прости меня» — и тоже стёр. Что толку писать, если она не хочет слышать?
Отложил телефон. Лёг на диван, глядя в потолок. В углу, на спинке стула, висел её шарф. Лёгкий, розовый, она носила его весной. Адам смотрел на шарф и не мог заставить себя встать и убрать.
Где-то за стеной соседи ссорились. Громко, с криками. Потом хлопнула дверь, и стало тихо. Адам закрыл глаза.
---
Через несколько дней он не выдержал. Нашёл в телефоне номер Светы. Долго смотрел на экран, потом написал: «Света, привет. Это Адам. Как Лена?»
Ответ пришёл не сразу — через пару часов, когда Адам уже перестал ждать.
«Привет, — написала Света. — Плохо. Плачет, не ест. Работает, приходит домой и опять плачет. Ты бы видел, во что она превратилась — кожа да кости. Ты обещал ей счастье, а сделал больно».
Адам сжал телефон так, что экран пошёл рябью.
«Я знаю. Я дурак. Можно я приду?» — напечатал он.
«Не сейчас. Она не готова. Дай ей время. И себе дай время подумать: ты готов что-то менять или как всегда?»
Адам смотрел на последнюю фразу и не знал, что ответить. Готов ли он? Что значит «менять»? Он уже выгнал брата, порвал с матерью. Что ещё он может сделать?
Он отложил телефон и долго сидел в темноте.
---
Ночь. Адам не спал — сидел на диване, глядя в окно на огни города. Телефон зазвонил неожиданно, заставив вздрогнуть. На экране — старшая сестра, Лейла.
— Лейла? — удивлённо ответил он. Она звонила редко, обычно по делу. — Ты чего так поздно?
— Адам, — голос сестры был тихим, почти шёпотом. — Ты не спишь?
— Нет.
— Я звоню тайком, мама не знает. Как ты там?
Адам усмехнулся в темноту:
— Нормально.
— Не ври, — Лейла вздохнула. — Я же сестра. Слышу по голосу. Лена ушла?
Адам молчал. Потом сказал:
— Ушла.
— Я так и думала, — Лейла помолчала. — Адам, мама, конечно, рада. Она думает, что теперь ты одумаешься и вернёшься. Но я... я думаю, ты правильно сделал, что выгнал Умара. Он дурак. Его мама науськала, он и поехал, как дрессированный.
Адам оживился впервые за долгое время:
— Правда?
— Правда. И Лена... она мне показалась хорошей. Не чужой. Помнишь, она на кухне помогала, когда я готовила? Спросила, как правильно лепёшки делать. Не побрезговала. А Танзиле про учёбу рассказывала, советовала, куда поступать.
Адам слушал, и сердце сжималось. Он и не знал, что Елена так сблизилась с сёстрами.
— Но ты сам должен решить, — продолжала Лейла. — Если любишь — борись. Если нет — отпусти. Только не мучай себя. Ты и так похудел, наверное, почернел весь.
— Спасибо, сестра, — сказал Адам, и голос его дрогнул.
— Береги себя. Я позвоню ещё. Маме не говори.
Разговор закончился. Адам долго сидел, глядя на телефон. Впервые за месяц он почувствовал маленькую, но поддержку. Не все против него. Кто-то верит.
---
Под утро он провалился в тяжёлый, липкий сон.
Ему снилась пустая комната. Белые стены, белый пол, белый потолок. Ни окон, ни дверей. И тишина — такая, что звенит в ушах.
Потом вошёл отец.
Адам узнал его сразу — родные черты, родная походка. Отец был жив, здоров, одет в ту самую рубашку, в которой его хоронили. Серую, в мелкую клетку. Адам помнил эту рубашку — он сам выбирал её в магазине на день рождения отца.
— Папа? — Адам шагнул вперёд. — Ты...
Отец сел на стул, который появился из ниоткуда. Смотрел на сына устало, но не зло. Так смотрят на провинившегося, но любимого ребёнка.
— Сынок, я не за тем пришёл, чтобы ругать, — сказал он. Голос был такой же, как при жизни — низкий, чуть хрипловатый. — Я пришёл спросить: ты счастлив?
Адам опустил голову:
— Нет. Я всё потерял.
— А что ты сделал, чтобы сохранить? — отец наклонил голову, всматриваясь в него. — Ты приезжал ко мне просить благословения? Ты боролся за свою любовь? Или просто плыл по течению, как щепка в реке?
Адам молчал. Возразить было нечего.
— Жизнь короткая, Адам, — отец вздохнул. — Я ушёл, и теперь уже ничего не исправить. Ничего не сказать. Ничего не изменить. А ты ещё можешь. Ты живой. У тебя есть шанс.
— Мама... — начал Адам.
— Мать сильная, — перебил отец. — Она переживёт. Она орёт, ругается, проклинает — но она переживёт. Она мать, она любит тебя, даже когда кричит. А ты не будь тряпкой. Иди и делай.
Отец встал и пошёл к стене. Стена расступилась, пропуская его.
— Папа! — крикнул Адам. — Папа, постой!
Но отец уже исчез. Комната начала таять.
Адам проснулся в холодном поту. Сердце колотилось, как бешеное. На часах — 4 утра. За окном всё так же горели огни Москвы, равнодушные и далёкие.
Он сел на кровати и понял: медлить нельзя. Ни дня больше.
ГЛАВА 12: РЕШАЮЩИЙ РАЗГОВОР НА РОДИНЕ
Раннее утро. Адам сидел за ноутбуком, на экране — сайт авиакомпании. Пальцы дрожали, когда он выбирал дату: завтра. Город: Грозный. Туда и обратно — через три дня. Этого должно хватить.
Он нажал «оплатить». Пришло подтверждение. Адам закрыл ноутбук и откинулся на спинку стула. Сердце колотилось где-то в горле.
Взял телефон, написал Елене: «Я улетаю в Грозный. Решать всё. Что бы ни случилось, я люблю тебя».
Ответа не было. Он смотрел на экран минуту, две, пять. Потом убрал телефон в карман и пошёл собирать маленькую сумку. Нечемодан, а маленькую спортивную сумку — как тогда, на похороны. Только теперь он ехал не хоронить, а воскрешать.
---
Самолёт приземлился в Грозном под вечер. Адам вышел из здания аэропорта и вдохнул знакомый воздух — горячий, сухой, пахнущий югом и почему-то дынями. Осень здесь была совсем другой, не московской. Тёплой, почти летней.
Он поймал такси. Водитель — разговорчивый чеченец средних лет — сразу засыпал вопросами:
— Давно не был в Грозном?
— Давно, — коротко ответил Адам, глядя в окно.
— Соскучился?
— По-разному.
Водитель понял, что разговаривать пассажир не настроен, и замолчал. Машина петляла по улицам — мимо мечети, мимо высоток, мимо новых районов, которых Адам не узнавал. Город рос, менялся, жил своей жизнью.
А сердце колотилось всё сильнее с каждым километром. Он знал, что разговор будет тяжёлым. Мать не простила его. Сестры, скорее всего, на стороне матери. Но отступать нельзя.
---
Адам открыл дверь своим ключом — тот самый, старый, с брелоком в виде подковы на счастье. Щёлкнул замок, и он вошёл в прихожую.
Из кухни тут же выбежала Лейла. Увидела его, замерла, потом подскочила, зашептала испуганно:
— Адам? Ты чего приехал? Мать не в курсе! Она же...
— Я поговорить, — твёрдо сказал Адам, ставя сумку на пол.
Из кухни вышла мать. Увидев сына, она застыла на пороге. В её глазах промелькнуло всё: сначала радость, потом удивление, потом холод. Знакомый ледяной холод.
— Явился, — сказала она, скрестив руки на груди. — Совесть заела? Или деньги кончились в Москве? Или русская твоя выгнала?
— Мама, нам нужно поговорить, — Адам шагнул вперёд. — Серьёзно.
— О чём нам говорить? — мать отвернулась, делая вид, что идёт на кухню. — Ты сделал выбор. Я сделала выбор. Разговор окончен.
— Мама, стой! — голос Адама прозвучал громче, чем он ожидал. Мать замерла, но не обернулась. — Я не уйду, пока не поговорим.
Лейла и выглянувшая из комнаты Танзила переглянулись. Мать медленно повернулась. В её глазах было удивление — таким твёрдым она сына не видела давно.
— Хорошо, — сказала она. — Пойдём на кухню. Поговорим.
---
Они сидели за столом. Мать напротив Адама, руки сложены на груди, взгляд в окно. Лейла и Танзила стояли в дверях, не решаясь войти, но и не уходя.
Адам собрался с духом. Он знал, что слова, которые он скажет, могут разрушить всё окончательно. Но и молчать больше нельзя.
— Мама, — начал он. — Я приехал не просить прощения. Я приехал сказать, что я женюсь на Елене.
Мать дёрнулась, но промолчала. Только пальцы сильнее вцепились в предплечья.
— Я люблю её, — продолжал Адам. — Она — моя женщина. И я хочу, чтобы ты это приняла. Не ради меня — ради будущих внуков. Потому что они будут, мама. У нас будут дети. И я хочу, чтобы у них была бабушка.
Мать резко повернулась к нему. Глаза её горели:
— Внуков? От русской? Они будут чужими! Они не будут знать наших обычаев, не будут говорить на нашем языке! Они будут смеяться над нами, над нашей верой!
— Будут знать, — твёрдо сказал Адам. — Я научу. Если ты им позволишь быть частью нашей семьи. Если нет — они будут расти без бабушки. Ты этого хочешь?
Мать открыла рот, чтобы ответить, но Лейла тихо подошла и села рядом с ней.
— Мама, — осторожно сказала она. — Может, не надо так? Адам взрослый. Он сам решит, с кем ему жить.
— Молчи! — огрызнулась мать. — Не твоего ума дело!
— Её дело, — перебил Адам. — Она моя сестра. И она, в отличие от некоторых, видит, что я не враг семье. Я просто хочу быть счастливым.
Мать смотрела на него с ненавистью и болью одновременно.
— Мама, — Адам подался вперёд. — Я знаю, ты хочешь как лучше. Но твоё «лучше» — это моя несвобода. Я не хочу жить чужой жизнью. Если ты не примешь Елену, я всё равно на ней женюсь. Но ты потеряешь меня. Навсегда.
Он встал. Голос его звучал спокойно, но железно:
— Я ставлю тебе условие. Это звучит ужасно, но по-другому я не умею. Либо ты даёшь согласие на мой брак с Еленой. Либо я вообще не женюсь никогда. Ни на ком. Ни на чеченке, ни на русской, ни на какой другой. У тебя не будет невестки. Не будет внуков. Я останусь один и умру один. Тебе такой сын нужен?
Мать смотрела на него с ужасом. Она видела: он не шутит. Глаза его горели той самой решимостью, которую она сама в себе знала — упрямство, перешедшее по наследству.
— Ты... — прошептала она. — Ты не посмеешь.
— Посмею, — Адам не отводил взгляда. — Мне почти тридцать. Я хочу семью и детей. Или с ней, или ни с кем. Выбирай.
---
Тишина повисла в воздухе, тяжёлая, как свинец. Мать смотрела в одну точку — на скатерть, на разводы от чашек. Пальцы её дрожали.
Лейла замерла, боясь дышать. Танзила всхлипнула в дверях.
И вдруг лицо матери изменилось. Губы задрожали, глаза наполнились слезами. Она заплакала. Впервые на глазах у Адама она плакала не на похоронах, не от горя — а от бессилия.
— Ты... ты не представляешь, — голос её срывался, слова выходили с трудом. — Я боялась. Всю жизнь боялась. Я боялась, что ты уйдёшь в чужой мир и забудешь нас. Я боялась, что твои дети будут чужими, что они будут стыдиться нас. Я боялась, что отец с небес проклянёт меня за то, что не уберегла сына.
Адам шагнул к ней, сел рядом, обнял за плечи. Мать уткнулась лицом ему в грудь и плакала — навзрыд, как ребёнок.
— Мама, — шептал он, гладя её по спине. — Мама, ты что? Я никогда вас не забуду. Никогда. Я научу своих детей уважать тебя, наши традиции, наш язык. Они будут приезжать к тебе, обнимать тебя, называть бабушкой. Но дай мне шанс быть счастливым. Пожалуйста.
Лейла подошла, обняла их обоих. Танзила бросилась следом, обхватила всех троих, и они стояли вчетвером, обнявшись, и плакали.
Мать отстранилась, вытерла слёзы кончиком платка. Посмотрела на Адама красными глазами.
— Ладно, — сказала она тихо. — Делай что хочешь. Только не пропадай. Не исчезай из нашей жизни. Привози свою... Лену. Познакомимся ещё раз. По-человечески.
Адам выдохнул. Впервые за много месяцев он почувствовал, что гора с плеч свалилась.
— Спасибо, мама, — прошептал он.
— Спасибо скажешь, когда внуков привезёшь, — буркнула она, но в голосе уже не было стали.
---
Самолёт летел обратно в Москву. Адам сидел у окна, смотрел на облака и не верил своему счастью. Мать согласилась. Формально, с условиями, но согласилась. Это был первый шаг.
Он прилетел вечером. Сразу поймал такси и поехал к дому Светы. Адрес он знал наизусть — сто раз смотрел в навигаторе, но не решался приехать.
Стоял под окнами, задрав голову, высматривая нужный этаж. Свет горел. Она была дома.
Он набрал Елену. Гудки. Сброс. Ещё раз — сброс.
Тогда он написал: «Я всё решил. Мать согласна. Я стою под домом Светы. Выйди, пожалуйста».
Десять минут. Двадцать. Никого.
Он уже думал уходить — может, она не хочет, может, правда всё кончено, — как вдруг дверь подъезда открылась.
Елена вышла. Она была в том самом пальто, которое он любил, в шапке, из-под которой выбивались волосы. Она похудела, осунулась, под глазами тени. Но для него она была прекраснее всех.
Она смотрела на него без улыбки. В глазах — боль, усталость, недоверие.
— Ты правда это сделал? — спросила она тихо.
— Правда, — Адам шагнул к ней. — Мать согласна. Мы можем пожениться.
Она молчала долго. Так долго, что он начал бояться. Потом сказала:
— Три года, Адам. Три года я ждала. Три года терпела звонки твоей матери, её презрение, её подозрения. Три года ты обещал, что всё решится. А сделал только сейчас, когда я ушла. Почему я должна тебе верить? Почему я должна снова рисковать?
Адам застыл. Слова ударили, как пощёчина.
— Я... — начал он.
— Нет, — перебила она. — Ты послушай. Я люблю тебя. Очень люблю. Но я устала. Я не хочу снова надеяться, снова ждать, снова бояться, что твоя мать передумает и начнёт новую войну. Я не хочу снова плакать ночами.
— Лена...
— Я не знаю, Адам. Я правда не знаю. Мне нужно время.
Она повернулась и пошла обратно в подъезд. Адам стоял, не в силах двинуться с места.
Дверь закрылась. Он остался один под окнами, в которых горел свет, и не знал, простит ли она его когда-нибудь.