Рассказ
Нет, в Уфе я не родилась. Я туда приезжала и немного проживала. Проживала месяцы и истории своего детско-юношеского периода.
В Уфе родилась моя мама. И дом моих дедушки Александра Капитоновича Патрикеева и бабушки Анны Гавриловны, или Нюры, как звали её все, стоял на своём участке земли прямо в городе, в районе с названием Старая Уфа. Это была, действительно, старая часть города в стороне от Центра, но не слишком далеко. Все дома на нашей улице и на улицах вокруг были одноэтажные, большей частью деревянные, из крупных бревен под коричневыми или синими жестяными крышами, каждый при своём участке с яблонями, кустами малины или чёрной смородины и обязательными грядками с помидорами и огурцами. И сарайчики — у каждого своего размера, под свои нужды и запасы.
У нас на участке сараи были внушительные — или это в детстве так казалось? Очень удобно было залезать на их крыши и есть свисающую через наш забор соседскую вишню — сочную, бордовую, обильную. До сих пор вспоминаю спор с двоюродной сестрой Ленкой — наша домашняя сорви-голова — если вишня соседская, то есть нельзя — это воровство. Но, когда её так много, через забор свисает и на крыше сарая лежит, значит, можно брать — территория эта уже наша, а они её не достанут и, всё равно, пропадёт. Ни соседка, ни бабушка, ни родители нас за это обдирание пограничных вишен не ругали. Значит, можно…
За сараем, на солнечном участке, росли большие кусты пионов — бабушкины любимцы. Белые и бордовые. Они разрастались и кудрявились, и каждый год долго и обильно цвели, выпуская на зависть соседкам, крупные нежные шары, от аромата которых сходили с ума пчелы и всё время роем жужжали над ними. Пчёл я боялась, а цветы любила… И все цветочки вокруг поливала — нравилось мне, что они растут, сад украшают и срезать их домой можно, в вазочку поставить. В общем, по цветам я была главная. Хотя, кто их разводил, цветники такие? Я никогда этого не видела и думала, что они сами растут. Думала так, потому что не бывала у бабушки весной, когда все всё сажают. Летом только была и зимой почему-то.
Поэтому, помню я снега, сугробы, в которых мы с сестрой деревянными лопатками устраивали себе «домики» и «дворцы». Помню, как закутанные «в капусту», всё же залезали по приставной лестнице на крышу нашего дома и прыгали в высокие белые горы без всякого страха. И, как вытряхивали потом из валенок забившийся туда снег, и как заходили, нагулявшись, в дом с прилипшими белыми комками на шапках и варежках из тёплого кроличьего пуха. Их нам бабушка вязала, предварительно сама спряв нить и обработав вычесанный серый волос. Они с дедом держали кроликов в сарае. Поэтому, я отлично помню, как смешно двигались розовые бархатные носики, когда в клетку, под самую мордочку ушастика, мы проталкивали капустный лист. Кормить кроликов было так интересно! Как интересно же было сидеть у окна и наблюдать за улицей.
Дом дед выстроил сам. Большой пятистенок когда-то целиком принадлежал ему. Но, в какой-то момент, ровно половину дома и половину участка дед продал своему другу, каким стал приезжий человек — студент сначала снимал в его доме отдельную комнату — так и подружились. А после, выучившись и женившись, он купил половину и стал нам спокойным, дружественным соседом.
Наш дом стоял на углу улиц Воровского и Мичурина. Под окнами росли кусты смородины с мелкими ягодами неопределённого зелёно-коричневого цвета, но, всё равно, активно обдираемыми уличной ребятнёй. И как раз, поверх кустов, за этим перекрёстком было очень интересно наблюдать. Тогда, в детстве, увидеть машину — было зрелищем. Любопытный глаз оценивал содержимое кузова и было сразу понятно, что везут — торф в брикетах, уголь в насыпку, дрова — напиленные на части брёвна или отходы с мебельной фабрики — склеенные из фанеры и П-образно изогнутые царги для стульев. Но, это я сейчас такое умное слово знаю — царги — а тогда они просто назывались «ножками». Иногда по улице проезжала спецмашина, в железных клетках которой, горизонтально, как большие снаряды, лежали длинные баллоны с газом. Синего цвета почему-то, с надписью «пропан-бутан» белым. И этот неведомый пропан вместе с бутаном внушали мне, маленькой, благоговейный ужас — подходить к специальному, на навесной замок закрытому, пеналу из досок с двумя такими штуками внутри, я опасалась. И только по своеобразному запаху понимала — газа у нас нет, и сейчас бабушка меняет баллоны…
Такие машины развозили по домам на нашей улице потенциальное тепло. Все отапливались печами и варили еду на газовых плитах. И, когда соседи выбегали из своего дома, заслышав сигналящую трель, сразу становилось понятно, у кого что закончилось в хозяйстве.
Дед, Александр Капитонович, конечно же, молодец! Дом-пятистенок сам строил, сам печь клал и систему обогрева паровую, через трубы от горящей топки до чугунных батарей в каждой комнате, тоже провёл. Поэтому, во всём доме быстро становилось тепло, когда забрасывались дрова в жерло печи и разжигались они сухими лучинами от подложенной вниз, скомканной газеты. Кто из взрослых первым пришёл, тот и топит печь, чтобы все остальные члены семьи в тёплый дом вошли после работы. И любопытно было подглядеть за огнём, когда открывалась тяжёлая дверца топки и слышать: «Уйди, уголёк на тебя сейчас выскочит!», вместе с гулом пламени внутри отдающего тепло белого куба печи.
И неожиданно мне было много лет спустя, узнать от мамы, что большой обеденный стол на толстых фигурных ножках, и высокое, под потолок почти, зеркало в резной деревянной раме, и буфет со стеклянными дверцами, тоже были сделаны руками моего деда. Такие «гарнитуры» я потом, позже, видела в примерах обстановки комнат купеческих и провинциально-дворянских домов в музеях «старого быта». Кем был мой дед, участник битвы за озеро Халхин-Гол, после которой он стал почти глухим, какого рода-племени — сейчас уже вечная загадка…
Яблоневый сад при доме тоже дед завёл. Посадил шесть больших яблонь (ну, большими они были уже при мне) разных сортов созревания. Так что, с конца июня по конец сентября мы, дети, выискивали спелые полосатые или наливные шары и сбивали их длинными палками, либо лазали за ними по веткам. А две высокие яблони в конце участка сорта «красный ранет» и нам, и соседям осенью вёдрами давали свои плоды на варенье. Эти яблочки варили целиком, не разрезая. Были они размером с очень крупную черешню, малиновые, яркие, нарядные. Всей округе этого урожая хватало и на верхушках деревьев ещё долго висели его обильные остатки, привлекая в сад галдящих по утрам птиц.
Но, во всём этом я участвовала позже, когда мы семьёй переехали в город Уфу, в этот дом родителей мамы. Я тогда только что окончила начальную школу.
И начались игры на улице, когда соседская ребятня разных возрастов собиралась «на брёвнах» — это был стратегический запас толстых, гладких шестиметровых брёвен, сложенных горкой около уличной стены нашего сарая, на случай необходимости ремонта стен дома, который дед предусмотрительно заготовил когда-то. Были спуск корабликов по ручьям из талого снега весной, набеги на заброшенные чужие сады летом, быстрые обмены новостями, пока не начался дождь, осенью и санки-картонки-клеёнки для катания с горок на склонах нашего оврага зимой.
Овраг этот был, как граница — переходом из цивилизованного мира «города» с широкой асфальтированной улицей для машин и троллейбуса номер 13, с кирпичными и панельными типовыми домами, трамваями и автобусами, которые могли домчать нас в магазины, к толпам людей на улицах и паркам с развлечениями. Это место, каменное, шумное, называлось у нас на улице «город». И фраза: «Пойдем в город, погуляем…» была очень понятна.
Но, овраг этот нужно было ещё перейти… Из рассказов ребят «на брёвнах» я узнала, что когда-то давно он был очень глубоким и его засыпали, когда строили дорогу для автомобилей. А речку со странным названием Сутолока, проходящую по самому дну оврага, вывели в большую трубу и это она течёт с такой быстротой и бурунами весной, когда вокруг тают зимние заносы из снега, который иной раз на машинах привозили и сбрасывали туда, вниз, где речка есть, а насыпанной земли уже нет. И на краю этой насыпи я любила останавливаться и смотреть вниз, на быстрые перекаты, повторяя: «Сутолока, сутолока — странное такое слово…». И странно мне было смотреть на тополя, растущие оттуда, снизу. Стоять на краю оврага и находиться чуть ниже макушки этих высоких деревьев — обычно у них я всегда видела ствол и корень, уходящий в землю…
Трудности перехода через овраг «в город» из нашего деревянного мира были всегда. Зимой — раскатанные детьми склоны превращались в наклонный гололёд, на котором каждый взрослый ругал ребячьи забавы, но активно сбоку посыпал скат дороги песком или угольной крошкой. Весной и осенью глинистая грязь и ручьи — смотри в оба, куда наступать. А летом — жарко и поднимаешься, потому, в горку неспешно, с одышкой. Так и жили, преодолевая овраг дважды в день.
«В городе» было весело. Зелено, шумно, интересно. Там была школа с её новыми знаниями каждый день, библиотекой и знакомыми учениками из разных классов. Был кинотеатр с фильмами, улицы с другими домами и всем тем, что бывает у каждого городского ребёнка. Летом бывали целые дни на пляже у реки Белой, за мостом. Бабушка, которую часто принимали за нашу, с сестрой, маму, строго следила за тем, чтобы не обгорели плечи на солнце, а дома заботливо намазывала сметаной — девочка, кожу береги. Или с ней же в парке им. Якутова на каруселях катались, обязательное потом мороженое, брикетами в вафлях, съедалось, сидя на лавочках вокруг озера. А когда приезжал диковинный «ЛунаПарк» из неизвестной страны Чехословакии, то поездка за развлечениями была очень далёкой, как тогда мне казалось — в парк им. Гафури, там ещё и здание цирка стоит. Это место города было для меня тогда волшебным миром — громадный лес, в котором можно заблудиться, цирк с клоунами и своим особенным постоянным запахом животных, «ЛунаПарк» с комнатой ужасов, разнообразными каруселями и будкой с выигрышами — призами. Колечко со стеклянным «камнем» — было самой горячей мечтой, за которое было не жалко отдать несколько кубиков жевательной резинки в обмен на завистливые вздохи подружек.
Я росла, познавала город и открывала для себя новые районы и названия. «Дёма» и «Черниковка», микрорайон «Молодёжный» и «Зелёная Роща». Узнавала, что есть в городе музеи и театры — Оперный, Русский драматический и Башкирский. Что есть Дворцы Культуры и Дворец Спорта с театрализованными новогодними представлениями на льду и подарком «от Деда Мороза» после них. Ещё есть художественная школа, в которую я пошла учиться и Художественная галерея с картинами современных взрослых талантов, которые я рассматривала через большие витринные окна из цельного стекла.
Город жил своей активной жизнью, в которой всё время что-то интересное происходило…
Своей жизнью жила и я. И уехала из него в загадочную Северную Столицу для дальнейшей, такой нужной мне, учёбы.
Вернувшись через несколько месяцев, на первых зимних каникулах, из малоснежного Ленинграда в заваленную сугробами Уфу, пройдя сквозь гололёд нашего оврага и попав в печное тепло бабушкиного дома, я всей кожей прочувствовала это классически-римское слово «провинция».
Тихо, спокойно, медленно, никуда не торопясь, жить…
А летом — снова жарко, обильно-зелено, цветы на клумбах, яблоки в саду и встречи с друзьями, «пока не уехала». И любимый вид на город свысока, сидя на парапете под памятником Салавату Юлаеву, башкирскому герою пугачёвского восстания, глядя на широкие петли реки Белой, на длинный, с ажурной арочной дугой, мост через неё и долгие разговоры под вечерним небом. И снова через тёмный овраг со столбом-фонарём в конце, как на свет маяка, пробираешься домой поздно…
Потом меня не было в Уфе долго. Очень долго. Я не была в ней 20 лет. За это время дом бабушки и деда снесли, на нём закончилось разрушение нашей улицы под строительство новой автомагистрали. Город развивается, меняется и машинам становится тесно. Дороги-артерии движут жизнь в каменные кварталы.
Я пришла на это место зимним предвечерьем. Уже смеркалось рано, на небе, в стороне моста через реку, в облаках мягко оранжевело солнце. И высвечивало высокие минареты вокруг новой большой мечети, которые выросли, вдруг, за это время. Место нашего бывшего дома я угадала по серому соседскому забору, в котором ничего не изменилось, по старым вишням и одной яблоне, оставшейся от сада. А там, где стоял наш жилой номер 19, теперь асфальтовая дорожная петля, под которой, может быть, лежит старый фундамент. Или осколки стекла из окон, в которые я любознательно смотрела. Или металл труб, щепа от брёвен и кирпич из печи.
Оврага тоже нет, всё плоско и ровно. Исполнил он свою роль Портала Времени, всё-таки. И мой кусочек Старой Уфы превратился в дорожную развязку, по которой стремительно бегут яркие автомобили Новой Уфы, которую я ещё не знаю, но с интересом увижу. И детское любопытство вновь просыпается, блестя в глазах, смотрящих вперёд. А Старая Уфа, которой больше нет, остаётся на задворках моей памяти.
Но, где-то там, в трубе, глубоко под ногами, всё по-прежнему течёт речка Сутолока. Спешит, торопится, как новая жизнь в бывшую провинцию. Где земля хранит память о вещах города тех лет. Моя же память полна образами этой части города тогда, в те времена детства.
14.10.2024 г.
Автор: Алина КУЗНЕЦОВА
Издание "Истоки" приглашает Вас на наш сайт, где есть много интересных и разнообразных публикаций.